— Какая обстановка? — сказала Ольга с жалостью и одновременно с раздражением. — Я не хочу, чтобы Михайла травмировали какими бы то ни было разговорами о том или каком-нибудь другом заседании. И сама не хочу слушать. Хватит! Мне ясно одно: кому-то он колол глаза, потому что не любил вранья, кому-то надо было поставить на его место своего человека… Забывал себя, семью на этих каналах. Под проливными дождями, под бешеными буранами, в африканскую жару — он, он, он… Месяцами болел желудком! — Ее саму уже душили слезы. — Разве он дорожил этим званием начальника сектора? Он жизнь отдавал работе. Так не могли ему сказать по-человечески: товарищ Сахновский, пора в отставку. Вот вам грамота, аплодисменты и вот дверь… Нет, надо было облить грязью. Надо было отобрать его должность вместе с душою. Так?
— Но ведь нас поправили, — пробормотала Дашковская.
— Ах поправили! — Ольга смотрела на круглое лицо Дашковской, на ее большие пухлые губы, на маленькие глазки, что часто-часто моргали, и чувствовала, как у нее нарастает не злость — омерзение. — Поправили ваш здоровый коллектив… Поправили, когда Сахновский погибал. Чудесно!
— Теперь я уже осознала! — вырвалось у Дашковской еще жалобнее.
— Ну и чудесно! На этом и покончим, — решительно сказала Ольга, бросив встревоженный взгляд на часы. — Я думаю, что для вас и еще кое-кого даже лучше, что Михайло чего-то не помнит. Он даже думает, что работал в «Каналстрое» двадцать лет назад.
— Вы знаете, вы знаете, — у Дашковской снова зазвенели слезы. — Ваш дом был для меня теплым приютом. Я с такой радостью шла…
— Приятно слышать, — сдержанно ответила Ольга, хоть ей хотелось крикнуть: «Этого бы уж могла и не говорить!»
— Я только хотела объяснить Михайлу Андреевичу, как теперь мне горько осознавать… — Дашковская моргнула неестественно черными веками, а тогда почти все, преобладающее большинство…
— О, господи! — воскликнула Ольга. — Простите, это неделикатно, но… Вы только не гневайтесь! Овца тоже тащится за всеми, хотя видит, что отара погружается в болото. Прошу прощения, я побежала… Михайло ждет. Всего доброго.
— Всего доброго, — тяжело вздохнула Дашковская.
Она увидела мужа еще издали. Сахновский стоял возле дома под пожелтевшим каштаном и, разглядывая что-то на земле, делал странные движения рукой, словно отталкивал кого-то.
Ольга испуганно рванулась вперед, но от внезапной слабости с трудом передвигала ноги.
Когда Сахновский обернулся, стайка воробьев вспорхнула на дерево.
— Воробьев подкармливаю, — сказал он, и, приглядевшись к ее побледневшему лицу, встревоженно спросил: — Что случилось? Почему ты такая?
— Устала, Михо…
— Почему задержалась?
— Понимаешь, пристала одна. Бабья исповедь… Наговорила семь мешков гречаной шерсти…
Сахновский усмехнулся.
— Чего-чего, а гречаной шерсти хватает. Это не дефицит.
Ольга забыла, и это не удивительно, совсем забыла один из вечеров во время приезда их приятеля Сергея Красовского. И не такое можно было за это время забыть. Это было за несколько месяцев до болезни Сахновского.
Теперь ей почему-то вспомнился Красовский, погостивший у них несколько дней, и, собственно, не так он, как хитроумная игра, которую он предложил однажды вечером. Должно быть, сам он и придумал эту игру, или, вернее, психологическую задачу, названную им: «Кто есть кто?» Задача заключалась в том, что тому или иному человеку (речь шла о близких знакомых и друзьях) надо было дать определенную оценку, ну хотя бы по школьной системе: от единицы до пятерки. А потом сопоставить, обсудить, а может быть, и поспорить: чья оценка правильнее? Люди, говорил Красовский, тратят бесчисленное количество времени на кроссворды. Занятие полезное — надо многое помнить и уметь соображать. Но тут (Красовский поднял палец вверх), тут надо мыслить!
Сергей был земляком Михайла, они учились и некоторое время работали вместе. Позже Красовский переехал в Николаев на постоянное жительство, но отчетливо помнил многих сотрудников «Каналстроя», тем паче общих знакомых.
Был Красовский тщедушный, узкоплечий, и Ольге не раз приходило на ум, что его большую голову с мужественным и красивым лицом по случайному недосмотру прилепили к чужому хилому туловищу. Всегда полная замыслов, фантастических причуд и ненасытной жажды докапываться «до корня», его большая голова, как говорил Сахновский, хорошо варила.
Так вот, кто есть кто? Перед каждым листок бумаги и карандаш. Каждый пишет, скажем, пять фамилий.
— Собственно, дело не столь уж сложное, — сказала Ольга. — Мы должны высказать свои мысли о каждом, попавшем в список?
— Так и не так, — ответил Красовский. — Видите ли, по большей части у нас уже есть сложившиеся взгляды на наших друзей и знакомых, и мы по инерции придерживаемся неизменных суждений. А бывает и так, что оцениваем человека под влиянием минутного настроения либо по тому, как тот или иной человек относится к нам. А тут определяющим должны быть не только ум, воспитанность, доброта, наши взаимоотношения, а и то, что является истинной сутью человека.
