— Смотри у меня! — насупился Рогачук. — Так про что я еще хотел сказать? Ага, про Варвару Гавриленчиху. Шел я как-то в воскресенье по-над балкой. Вижу — початки ломает. «Как тебе не стыдно, говорю? Это же колхозное добро, Варвара». А она: «Я же только десяточек початков поросятам…» — «А что ж так мало?» А она: «Нужно ведь совесть иметь». — «А на десяток, говорю ей, совести не надо?» — «А ты, огрызнулась она, никакое нам не начальство. Я тебя не видела, ты меня не видел». — «Нет, говорю, начальство. Ревизионная комиссия! Вот пришел к тебе ревизию делать». — «Разве я одна? — скривила губы Варвара. — Если ты комиссия, то смотри на все четыре стороны. И вниз и вверх посмотри… Что это за рука, которая не гребет к себе. Она же отсохнет…» Видите, до чего додумалась? Ворованные початки в руке и подленькая присказка на длинном языке…
Разговорился Степан Рогачук. Вспомнил запущенный колхозный сад. Сгнившие помидоры и дорогу, усыпанную зерном, когда хлеб на элеватор возили.
— Фу-фу! Простите, может, что-то не так сказал, может, кого-то обидел. За дело же! Теперь до свиданьица и доброй вам ночи. Всего не переговорить. А как надумаю что-нибудь важное, то в другой раз, потому что я тут фактически взопрел.
Оксана прыснула и зажала рот.
Рогачук строго посмотрел на нее:
— Цыц! Выключай, где тут?
Оксана только пошевелила пальцем. Что-то дзенькнуло. И тогда она залилась смехом.
— Ой, дядя Степан… Ой, вы же настоящий оратор. Фактический факт! Только вот «взопрел» и «в горле першит» по радио говорить никак не положено.
— Да чего там… Свои люди.
— Теперь вас, дядя Степан, в Киев заберут. На всю Украину заговорите. Ей-богу! — А потом уже без смеха, серьезно добавила: — Вам бы редактором быть. Вот слушали бы нашу газету! Потому что все правда.
— Тоже скажешь… Редактором.
— Только в другой раз этого не делайте, — испуганно прошептала Оксана и покачала головой: — Ругать меня за вас будут, ой будут.
— А ты на меня все свали.
Шел Рогачук домой и жалел, что о прудах не вспомнил. Хоть дело и прошлое, а душа болит. Да и почему оно прошлое? Почему бы заново не взяться? И самим рыбка была бы, и на продажу осталось бы.
Да всего не перескажешь.
Вспомнил Оксанино: «Вам бы редактором…» — и улыбнулся. Редактором не потянул бы, но если бы вместе с Демидом, тот грамотей был, так и редакторам кое-что подсказали бы.
Горпина поджидала его возле калитки.
— Что там случилось? — спросила испуганно.
— А что? Сказал людям…
— С кем ты там стал ссориться? Крикнул «не перебивай», и все замолкло. Сижу дожидаюсь. Ни звука… Соседи прибежали: «Почему замолчал?» Откуда же мне знать?
Рогачук даже кулаки сжал. Вот анафемская девка! Что же это выходит? Не к людям обращался, к четырем стенам да железному комоду? Оттого он и подмаргивал насмешливо…
Горпина о чем-то спросила. Не расслышал.
Снова в голове билось. Сколько ни думай, остается одно: должен он, должен еще продержаться на белом свете. Потому что дела! Потому что нужно сказать людям обо всем, что фактически ночами спать не дает. И сказать так, чтобы все, непременно все услышали.
Бывают минуты, когда хочется помолчать. Когда прислушиваешься: еще мгновение — и донесутся голоса из давно минувших лет. Становится тревожно: а различишь ли за голосами такие знакомые когда-то лица? Сквозь туман. Или, может, дымовую завесу?
Жизнь беспощадно расколота на «тогда» и «теперь».
Но попробуй помолчать и что-то разглядеть в прошлом, когда неугомонное семилетнее существо по имени Оля каждую минуту подбегает к тебе с книжкой в руках и спрашивает:
— Бабушка, может, эту?
— Ладно, давай эту.
— Нет, — решает Оля, мчится к полке и хватает другую книжку. — Лучше про Котигорошка!
— Котигорошек так Котигорошек.
Но и Котигорошек возвращается на полку, и Бармалей, и зайцы с медведями, за ними и ученый кот. Притащились в своих обложках Баба Яга и серый Волк.
Оля садится на стульчик у бабушкиных ног и умоляюще смотрит на нее:
— Хочу сказку про Ковтуна.
— Опять? Ты же ее сто раз слышала.
— Ну и что? Это самая интересная сказка.
Лидия Борисовна качает головой:
— Оля, это на самом деле было.
— Все сказки на самом деле были, — убежденно произносит первоклассница.
И не поспоришь.
Лицо поднято вверх, в больших глазах — внимание.
— Ну тогда слушай… Однажды привезли в госпиталь тяжелораненых. Среди них был и солдат Ковтун.
— Танкист, — поправляет Оля.
— Ну да, танкист.
— А как его звали? — уже не в первый раз спрашивает Оля.
— Забыла. Все его звали — Ковтун.
— Как же ты могла забыть?
— Ох, деточка, их было много.
— Но ведь Ковтун был один!
Лидия Борисовна молча соглашается. Верно, Ковтун был один.
— Обожженные руки. Иссеченные осколками ноги. И неподвижные, потому что один осколок попал в хребет. Вот здесь…
— Как же его привезли?
