Он не протянул ей руки, остановившись, ступенькой ниже, а она сама не решилась этого сделать первой. Он виновато и нерешительно улыбнулся, точно спрашивал, можно ли ему улыбнуться сейчас.
Жоглов, не находя времени для вопросов, повлажневшими глазами отыскал сухой и сдержанный взгляд главного инженера.
— Тебя зовет какой-то капитан, Светлана, — твердо выговорила она. И потом, когда Светлана уже ответила, плохо понимая, что говорит ей Барышев, она снова встретилась с пытливым и настороженным взглядом бабушки.
Еще за секунду до этого он только предчувствовал свое решение, но еще не знал его. А теперь он знал. Он вернулся в кабинет главного хирурга, взял историю болезни и тщательно переписал адрес — улица с непривычным названием — Аральская.
Возле столика с инструментами — он стоял в углу у окна — Рая, наклонясь к Ольге, прошептала:
Когда Светлана, открыв своим ключом дверь, вошла к себе, почувствовала с порога: что-то изменилось в привычном запахе квартиры. И у порога на вешалке — мамино легкое пальто и сапожки. А пахло в доме югом.
В помещение стремительно вошел генерал Волков и за ним Поплавский.
Нет, определенно, даже милейшая, добрейшая Варвара Сидоровна не признавала Марию Сергеевну стопроцентной, разумной матерью. И это обидело бы Марию Сергеевну прежде, но не сейчас.
Внизу на большом квадрате спортивной арены из некрашеных досок был сооружен большой помост с микрофонами вдоль всего параметра, посередине длинный стол. Пока все это было в темноте и только смутно угадывалось. Но вдруг вспыхнули юпитеры — с боков, сверху, там, внизу, — и помост точно сам засветился праздничным театральным светом… И дворец взорвался аплодисментами, гулом голосов. Где-то закричали что-то восторженное, но непонятное; на арене появился высокий худой человек с длинными руками. Лица его нельзя было разобрать, но было видно, как его глаза в юпитерах засверкали хрустальным блеском и золотился ежик волос. Человек поднял руку и хорошо поставленным голосом заговорил.
— Знаешь, — сказала Ольга. — Я всегда считала, что ты любишь… В общем, что тебе нравился Ленька… И…
Наталья ничего не ответила. Она немного постояла, потом медленно вернулась к столу и молча села рядом — стол был большой, овальный, за ним собирались Волковы и гости, когда они были. И стулья, обитые темно-красным нейлоном, стояли просторно и всегда на одном и том же месте.
— Ну как вы тут? — негромко спросил Жоглов. И, не ожидая ответа, сказал вдруг дрогнувшим голосом: — Эх и соскучился же я, брат…
— Знаешь, Нель, — спустя полчаса сказала Ольга. — Я пойду. Для меня слишком много на сегодня.
Поплавский спустился по ступенькам крыльца на землю и закурил.
Но теперь Светлана знала, что и он помнит это, как-то по-своему, иначе, но помнит.
— У меня — дочки, — сказал Волков, легко и радостно представляя себе сегодняшнее свидание с ними.
«Ничего не понимаю, — думала она. — Что ей надо еще! Девятнадцать лет — и такие нюни!» Это последнее она подумала уже энергично, со злобой, щуря в темноте глаза и раздувая ноздри. Потом она подумала: «Нет, папка вмешиваться не станет». И, веселея, она подумала еще: «И не надо. И можно вовсе без него. Может, поговорить с Артемьевым?»
— Знаете, Барышев, я заканчиваю филологический в МГУ. Ну, не в этом году — на следующий. Мама сейчас в Казахстане. И пробудет там до октября. Я тоже там была. Но у меня прихворнула бабушка. У меня чудесная бабушка — живая история. Участница революции. Из-за бабушки только я и вернулась. А мама — филолог тоже, но она совсем иная. Отца у нас нет. Так мы и живем, три женщины. И все очень разные…
— Слушай меня. Я — «Стебель». Новый курс — сорок семь, высота — десять. Ты понял? Это далеко… Понимаешь?
Еще никогда они с Курашевым так не любили друг друга. Словно исчезла последняя преграда, стеснявшая их, не дававшая все эти годы желанию обрести власть над ними. И она никогда еще не берегла так мужа, как в эти ночи. И никогда еще так не искала в любви радости для него.
— Знаете, — сказал он, грузно садясь в кресло, единственное здесь. — Одиноко все же в чужом городе. И грустно. Особенно по ночам.
Такого халата не было — все в отделении были высокими и худыми, словно на факультете физвоспитания. Был, правда, накрахмаленный халат Арефьева. Он висел на отдельной вешалке. Но он с трудом, наверное, налез бы на могучие плечи Меньшенина, да и длинен он окажется для него — невысокого и кряжистого. Но лучшего они не нашли.
Утром отец сказал ей:
Генерал слышал, как на том конце провода положили трубку.
— Я очень рада, профессор…
Где-то в самом носу самолета, ниже, чем были ноги Барышева, на фоне зари четко печаталась фигура штурмана. Тот тоже смотрел вниз, неподвижно сложив руки на столике перед собой. Штурман только на мгновение оторвался от работы. Но Барышев увидел его именно в эту секунду.
И не столько то, что́ Людка говорила, сколько голос ее и участие — такое женское, доброе, взволновали Ольгу: впервые Людка так говорила с ней.
