Барышев поднялся по ступенькам к ней. Шел он не быстро и весь был точно стиснут в кулаке. И смотрел на нее.
— Я договорюсь — возьмешь санитарную машину.
— Угостите?
Генерал заметил одинокую фигуру офицера. Он один не вошел вместе со всеми в самолет. И по всему было видно, ждал, когда генерал освободится. Генерал повернулся к нему. Капитан шагнул вперед.
Волков не заикался об аварии Ан-2, ловил настороженный взгляд полковника и шагал и шагал дальше.
Она помедлила, перебирая пальцами телефонную трубку.
— Вас понял, выполняю.
Опять наступила пауза, и ее нарушила Нелька:
Меньшенин понимал, что теперь, после его ухода, врачи клиники испытывают облегчение. Но он понимал также, припомнив себя молодого, что, как бы ни хотел Арефьев, люди, увидевшие перспективу, не остановятся. «Трудно тебе, Арефьев, будет теперь», — вдруг с неожиданной злостью подумал Меньшенин. Потом, в нескольких шагах от выхода, он остановился — коренастый и грузный — и сказал твердо и громко, для всех сразу:
Когда Галя объявила, что уезжает на всю зиму в академию, он даже обрадовался: можно побыть одному и передумать все.
— Ну — жить, я не мешаю тебе жить?
— Отец… — перевела дыхание и повторила: — Отец! На, прочти.
— Вы еще не говорили с ним, Машенька?
— Вот-вот, товарищ Слободенянский. Есть такое мнение… — Жоглов поймал себя на этой фразе. И жестко поправился: — В общем, я считаю, полотна Штокова надо представить.
Некоторое время они еще поговорили о замыслах Валеева. Потом Жоглов сказал:
Ольга посмотрела на нее грустно и ответила:
— Стой! — сказал Поплавский шоферу-солдату. — Стой!
Видимо, в августе здесь шли дожди: на проселках под слоем пыли ощущалась засохшая колея, спеклись и потрескались глинистые склоны кюветов. Небо, видевшееся Барышеву на высоте голубым, здесь, с земли, казалось пепельным. Бескрайний день от зари до сумерек был наполнен ревом, рокотом, свистом турбин, тягачей, шорохом и каким-то мощным направленным движением. Да и по ночам с высоты падали на землю прозрачные, мягкие шары грохота — самолеты брали звуковой барьер, и в окнах звякали, отзываясь в зубах, стекла. Но даже не будь этого внешнего, что может увидеть любой, Барышев понял бы сразу: идет массовое переучивание. В столовой, рассчитанной на полк, не иссякали очереди. Шлемы, фуражки, куртки, планшеты гроздьями висели на вешалках, громоздились на подоконниках, тумбочках. Усталые, обветренные техники партиями сменяли друг друга.
— Так я схожу к Зориным, — сказал Скворцов.
Там, на этюдах, когда у Нельки все властнее стали проситься на холст рассветы над селом, марево над трактором у самого края поля, лицо парня, задремавшего на разостланном ватнике, ребята засобирались домой. Уже сложили картон и этюдники, связали рюкзаки, свернули палатки и вышли через поле к дороге ждать машину. Было жарко, и воздух, казалось, звенел от зноя. Они покидали в кузов вещи, часть ребята села, двое или трое замешкались. А Нелька все сидела на обочине, возле своего нехитрого багажа, и молчала, покусывая былинку.
В кабинете главного хирурга, где кроме самого Арефьева находился лечащий врач, Алексей Иванович познакомился с заключением патологоанатомов. Он читал его, сидя в массивном кресле, глубоко утонув в его мягких подушках.
Только тут Меньшенин подумал, что его могли принять и за недоброжелателя. И он усмехнулся:
— Проси отца…
— Посмотрю.
— Ты больше никуда не пойдешь? — спросила она у дочери.
— Ерунда. Если будешь делать все, как скажет Минин, поправишься. Не должно же этого быть…
Весь этот грохот умножался репродукторами, вмонтированными в стены и своды. И снова высокий и худой с прической ежиком начал говорить. Теперь он читал стихи. Он говорил плотными периодами и ладонью отсекал фразы. Дворец молчал, как будто умерли все, кто здесь был, и громкоговорители доносили подробности дыхания поэта внизу. Казалось, он, гигантского роста, невидимый, стоит напротив, в двух шагах, а не там внизу, маленький и тонкий, раскачиваемый неощутимым ветром. И Барышев словно заледенел.
Наутро они улетели. Когда уже заняли свой эшелон — поближе к черноте стратосферы, — с земли, точно последнее напоминание, их достал истребитель. Оставляя за собой инверсионный след, он свечой прошел вверх, медленно переворачиваясь, перекидывая солнце с крыла на крыло, точно уголек с ладони на ладонь. И исчез.
Мария Сергеевна слышала, как он осторожно прикрыл за собой дверь.
Но Барышев никогда еще не ощущал так остро ответственность перед самим собой и перед теми, кто был сейчас внизу. На КП, на СКП, в летном домике. Теперь уже не их молчание, а невозможность для самого себя сказать им что-то важное о себе мучила его. Он отвечал на команды, запрашивал сам, вкладывая в привычные, может быть, и не очень привычные из-за аварийного состояния машины слова то, что чувствовал.
