Может быть, оттого, что он был таким и таким его видели пилоты и техники, может быть, оттого, что в стылом воздухе необыкновенно серьезно прозвучали эти слова: «Посмертно», — слушали их молча. И сам Курашев словно впервые осознал, что же произошло тогда над океаном. И он подумал, что хотя он и считал себя всегда и в этом случае предельно честным, все же сознание того, что он выжил, не утонул и не замерз, не давало ему по-настоящему оценить происшедшее. Он вдруг где-то внутри себя услышал те последние слова, что сказал Рыбочкин за мгновение перед катапультированием. Они оглушили его, и все у него внутри похолодело. Он не мог вспомнить лица этого человека, он, оказывается, ничего о нем не знал, не знал даже цвета его глаз, хотя они вдвоем немало налетали. И сейчас он испытывал настолько жгучий стыд и презрение к самому себе за все это, что покраснел до корней волос. И он стоял, слушая Понимаскина, глядя на носки унтов. А когда поднял голову, уже все кончилось. Понимаскин перестал читать. И сухо, словно нехотя, отрывая одно слово от другого, заговорил полковник Поплавский. В это время ни единого звука, кроме звука его голоса, не было над аэродромом, лесенкой стояли приземистые клинокрылые машины второй эскадрильи. На другом берегу бетонного моря серебрились хвосты «мигариков», а чуть поодаль колебалось марево над прогретыми Яками третьей, которая сейчас будет летать.
Мария Сергеевна спросила сама себя, хочется ли ей, чтобы муж приехал сейчас. И поняла: нет, ей этого не хочется. Она почти была уверена, что он не поймет происшедшего с Ольгой, но он не осудит ее и не наломает дров. Знала, что он будет мучиться, потому что любит старшую дочь, он привык к тому, как они жили, привык к семейному благополучию, — Ольгин уход причинит ему боль. Но и только. Мария Сергеевна боялась, что и ее он сумеет убедить, успокоить, поможет найти ответ на все вопросы, которые она тут назадавала сама себе и на которые еще не смогла ответить. Но она не хотела его помощи… Почему-то ей казалось, что ответы его будут не те и не такие, к которым она шла сама.
Когда они с Поплавским остались одни, Волков снял фуражку и положил ее на стекло, козырек ее мягко клацнул.
— Ерунда! Чушь. Он — мастер.
Профессор заговорил:
— Да, правда. И ты. Ты мне тоже напомнила все. Ты вот нашла свое, а я?
— Учится, Петр Семеныч. На втором курсе уже…
— Свищ открылся. Кровит и кровит. За ночь — третья перевязка…
— История революции, — твердо сказала она, глядя куда-то мимо Светланы, — принадлежит народу. И необходимо выверить каждую минуту, каждый час, каждый шаг, который сделали ее участники. А издательство, понимаешь, относится — страшно подумать… Раскопали какого-то старика, никто его не знает. Я, например, совершенно не помню его. И другие наши ветераны его не помнят. И он (вот на тебе!) изволит воспоминать.
— Зачем вы об этом говорите?
Зимин не договорил. Да и что он мог сказать чужому, в сущности, человеку? Что дружили они с Климниковым какой-то странною дружбой — дома, по ночам. Что, бывало, увидев поздно ночью свет на пятом этаже в комнате Зимина, когда возвращался из поездки или с затянувшегося собрания, Климников поднимался к нему, стучал резко и отрывисто. Зимин по стуку узнавал его. Потом входил и садился в кресло напротив.
Он не помнил, что говорил и как, и его не мучила потом совесть за те глупости, он знал одно: если сейчас она шагнет за поворот в шумный поток улицы, где перемешались солдаты различных родов войск, беженцы, немцы-жители, где даже юркие «джипы» с трудом пробивали себе дорогу, он потеряет ее раз и навсегда. И если бы она, не дослушав его, все же пошла, он задержал бы ее, рукой, но задержал.
И чем дальше она уходила от отца, тем все более глубоким и уверенным становилось это ощущение.
А поняла позже: вчера вечером в клинику позвонила Артемьева и, принижая голос (телефон у них стоял рядом с тахтой, на которой заснула Наталья), стала говорить, что девочка у нее, что устала и спит. И пусть спит до утра… Помолчала и сказала, вздохнув тяжко и шумно — в самую трубку:
— Сколько? — спросил Меньшенин.
Громадный Дворец спорта был заполнен до отказа, но не вместил всех желающих. Десятки тысяч людей заполнили его. Сотни машин, автобусы, такси запрудили пространство перед главным входом. И впервые сейчас Барышев осознал громадность Москвы. Он растерялся, запутался, замучился, он почти потерял себя, пока добрался до своего места. На ум ему пришло, что в пустыне он увидел бы человека с высоты в три тысячи метров, а здесь трудно было разглядеть отдельную фигуру — качается темное, пестрое человеческое море, неуправляемое, не подчиненное никаким закономерностям.
Он чувствовал, что мог бы лететь. Но вряд ли его сейчас вызовут. И он сказал:
Но тревога была маленькая-маленькая и скорее от опаски после разговора, с Людмилой, чем из-за чего-то глубокого.
И Меньшенин уже не мог — не умел просто греть руки, просто впитывать это тепло, просто пить чай и всматриваться в эти начавшие оттаивать мальчишеские, еще не мужские лица.
