Наскоро обедая, он думал о разнице между теми, к кому он собирается сейчас, и теми, с кем ему приходится теперь работать. «Нет, — думал он, — существует еще этот отрыв кое-кого из творческой интеллигенции от народа. Я понимаю — многое у них от специфики. Каждый — законченное производство, от заготовки сырья до выпуска готовой продукции. А все же — это не коллектив, а единица. Видимо, отсюда и идет некоторый эгоцентризм, что ли…»
— Значит и тебе, — тихо согласился маршал. — А ты привык ордена получать?
Они не могли не встретиться; эти две женщины. Мария Сергеевна и Стеша. И если бы они не встретились никогда, если бы Курашев слетал на перехват и благополучно вернулся, и если бы… Да много «если бы» подстерегало их в пути. Но ни одно не стало действительностью. Еще не вдаваясь в первопричину их отношений, а просто удивляясь той силе, что влекла их друг к другу, — они обе думали так или приблизительно так и в машине «скорой помощи», и дома у Марии Сергеевны в первые минуты, которые были заполнены хлопотами и суетой, обычными для такого положения.
— Вы устали от меня?
— Да откуда ты знаешь? Даже номера не видно.
Артемьев словно понял это. Он сказал:
Жоглов всегда был сдержан в проявлении чувств. Он и жене-то своей ни разу не признался в любви, даже когда сватался, и никогда никто не мог прочесть по его лицу или понять по поведению, что он испытывает в данную минуту. И это не было скрытностью, просто он не умел этого делать, а все в нем кричало, рвалось, но он давил в себе этот крик.
Пару Курашева повели туда, и скоро Поплавский услышал, как он сказал:
Ольга села на подоконник — другого места не было, а через несколько минут появилась Нелька с планшетом и ящиком, отыскала ее глазами, укоризненно покачала головой, видимо, искала ее на лестнице, на цыпочках прошла к Ольге и села на ящик, прислонясь худой горячей спиной к ее ногам. И зашуршали карандаши, и все это было похоже на оркестр без дирижера. Спустя несколько минут Ольга наклонилась к самым Нелькиным волосам и спросила:
— Я тебе говорю правду, — отвечая на этот взгляд, сказала Ольга. — Когда ты успела всему этому научиться, увидеть все это и узнать? Уму непостижимо!
В двух метрах от мотоцикла был обрыв. Местами его покрывали оползни, кое-где островками торчали кусты и росла высокая трава. От самого подножия обрыва начинался галечный плес, огибая который текла быстрая, со светлой водой река. И был слышен звонкий шорох ее течения.
На большее она не рассчитывала, так как по прежнему своему опыту знала, что вряд ли кто-то за короткое время научится делать то, что делает Меньшенин. А больных она спасет. Спасет Надю с коортацией аорты, Аннушку, может быть — Володю Зорина. Она не испытывала ни волнения, ни опаски показывать отделение человеку, который с первого взгляда может понять то, чего она и сама еще не знала. Она работала когда-то в самой большой клинике страны, у самых больших врачей. И сама теперь не понимала, почему не научилась делать того, что делали ее руководители.
— Знаешь, чего мне хочется? Смертельно хочется, генерал? Мне хочется увидеть твоих ребят…
Кулик не шел на перевязку, когда не было Ольги, и заставить его было невозможно.
— Это рисовать, что ли? — не сразу спросила Рита.
— Ты прости меня, Жоглов. Не в свое полез. Но мне теперь можно. Мне все можно. А жаль…
Жоглову нравилась мастерская Валеева, просторная, высокая, с окном в южную сторону — таким большим, что оно занимало всю стену и начиналось едва ли не от пола. И казалось, что в таком помещении грех писать плохо. Пахло красками, лаком, маслом, скипидаром, немного хорошим табаком. Валеев курил трубку. Это был скорее цех искусства, чем обыкновенная мастерская в два этажа. Стеллажи громоздились вдоль стен, уходя в высоту. Угол занимало огромное, завешанное холстиной полотно. И слева у стены рядом с окном — маленький столик китайского лака, кресла. Зеленоватый линолеум на полу.
— Мне нравится, как вы пьете…
И вот стало ясно: Аннушка будет жить. Сердце ее билось ровно и уверенно, хорошо перекачивало кровь. Изменился цвет лица — оно не стало еще румяным, но сам этот матовый цвет словно набрал силы, подобрели и успокоились глаза. Анализы на третий день уже говорили в полный голос, что все идет к лучшему. Меньшенин в палате стал бывать реже и не так подолгу, как прежде, но эти минуты он проводил в основном возле Аннушки. Он коротко давал указания, сам писал назначения и уезжал.
Он отошел к холсту и более не поворачивался. Нелька осторожно прикрыла за собой дверь…
— Столько лет прошло. Тебе тогда было восемнадцать. И этому, как ты говоришь, старику, столько же. Даже, наверно, больше — он тогда отрядом командовал. Тут написано.
— И он ушел? — тихо спросила Ольга.
