Волков чувствовал, что больше любит младшую. С ней ему было всегда спокойно и радостно, и понимал он ее лучше. И он сначала исподволь, потихоньку, а потом и совершенно отчетливо согласился с тем, что со старшей, с Ольгой, у него ничего не вышло. Он не считал, что махнул на нее рукой, и не считал, что обделяет ее своим вниманием или лаской; быт их семьи был устроен так, что, в сущности, он мог быть спокойным — от его отношения к Ольге ничто для Ольги не изменилось. Она неуклонно все дальше и дальше уходила от него, жила как-то совершенно по-своему, своим миром, где он был бессилен. Поэтому сейчас при одном имени старшей дочери он невольно почувствовал горечь. И даже подумал: «Хорошо, что ее нет». Ольге было девятнадцать. Она уже подкрашивала губы, даже летом носила обтягивающий свитер и разгуливала по дому в спортивном трико. И ему даже в этом виделся вызов.
— Товарищ полковник, — сказал Барышев, леденея от сознания, что сейчас он принимает очень важное, необычное для себя решение. — Сколько необходимо на дорогу до старта?
— Моя младшая, Алексей Семенович…
Некоторое время он не отвечал, сутулясь, нагнув бритую лобастую голову, почти ушедшую в плечи. Мария Сергеевна от окна смотрела на него, не замечая, что и в ее глазах сейчас такое же ожидание — полудетское, наивное и беспомощное, как и у Аннушки.
Среди сотен тысяч людей, населяющих все эти дома, загорающих на последнем солнце сентября внизу, на пляже у темно-коричневой реки, в этой толпе на широких тротуарах и тех, кто едет в громадных со стеклами в половину кабины автобусах, толпящихся у магазинов, пьющих газированную воду, — был только один человек, жажда увидеть которого росла в Стеше все ощутимее. Это была Мария Сергеевна. И Стеша сама не могла, не умела объяснить себе, отчего это. Что может быть общего у них? Жена заместителя командующего и она, Стеша? Но вдруг она сформулировала для себя то, что испытывает: побывать здесь и не усидеть эту женщину — все равно как если бы заглянуть проездом в дальние края в город, где живет близкий человек, которого давно уже не встречал, и не повидаться с ним.
Помолчав, она ответила:
С этой минуты, что бы она ни делала — писала ли, разговаривала ли с коллегами, даже в буфете клиники — она думала о предстоящем и чувствовала на себе пристальный взгляд профессора. Его глаза смотрели из-под массивного лба внимательно и требовательно.
Светлана молча протянула ему руку, он взял ее и вдруг склонился и поцеловал. Ее пальцы шевельнулись на его ладони и замерли.
— Слушай, — тихо сказала Ольга. — Слушай, что это такое?
Капитан смущенно посторонился. Эти слова Поплавского и его обычная сосредоточенная сердитость как-то разрядили напряжение. Но сам он не заметил этого. Вся его жизнь сейчас была нарезана на крохотные отрезки — от целеуказания до целеуказания. Этого времени хватало службе наведения, чтобы проговорить информацию, а он успевал, как ему казалось, подумать о многом: о Нортове — «пятьсот двадцатом», о Чаркессе — «пятьсот двадцать втором», о Курашеве. И о том, что вот-вот должен появиться Волков. Он успел подумать, что все происходящее сейчас и есть то самое главное, о чем он хотел сказать Волкову прошлой ночью, но не сказал.
И эту фразу он произнес так же спокойно и устало, как и все, что говорил прежде. Вдруг он повернулся — грузно и неловко:
— Это плохо вообще. А для него вдвое: у него гемофилия — плохая сворачиваемость крови. Помнишь?
— Садитесь, товарищи, — на ходу сказал Волков.
А потом Барышев понял, почему их отправили на второй заход: на ВПП один за другим парами садились истребители. И каждая пара касалась бетона в одном и том же месте, оставляя синее облачко дыма из-под шасси.
Светлана теснее прижалась к ней плечом и не ответила.
Было тихо. И впереди неподалеку темнела тайга, а небо над ней было светлым и бескрайним, и ни одно движение, ни один всплеск рукотворного огня не достигали зрения Курашева.
Редко бывало на памяти Марии Сергеевны так, чтобы показательные операции, проводимые на выезде, были такими малолюдными. Но то, что связь Меньшенина и «статиста», как только что про себя назвала Мария Сергеевна Торпичева, не так уж проста, она поняла впервые в это утро.
Алексей Иванович и сам знал, что будет трудно, что у него нет тех убедительных слов, чтобы сказать там, на худсовете, о Штокове то, что он думал: так много теперь было в нем, в его работах важного лично для него — Алексея Ивановича Жоглова. Но он знал — иначе нельзя. Нельзя. Это будет как гибель, как на фронте, о котором он не мог забыть.
Жоглов ответил не сразу.
— Это та самая пичуга, что заснула на диване, когда мы встречали тебя? — спросил он.
— Я же слушал его — никаких переохлаждений, только шок, нервный шок. Это пройдет. Но ему будет трудно увидеть вас и узнать, что вы здесь, за тысячу километров от дома.
— Давление? — спросил он.
— Вас просят вниз. Умирает секретарь обкома!
— Здравствуйте, — негромко сказал Меньшенин.
— Сейчас иду, — почему-то торопливо отозвалась она.
И когда Волков вошел, маршал встретил его почти у порога.
