Он вспомнил, что дважды был в Ленинграде, вспомнил темно-синюю от ветра, в каменных берегах Неву, вспомнил колоссальное здание Эрмитажа и толпу людей у его входа и вспомнил, как сам вошел в прохладный и гулкий зал, где стояли памятники древних лет — саркофаги из камня и мумии, темно-коричневые блестящие от воска за толстыми стеклами витражей. И вдруг решительно вышел оттуда, так и не узнав, что же было с людьми потом, после саркофагов.
Светлана внимательно посмотрела на него, медленно сказала:
Генерал, потрепав Наталью за ухо, сошел вниз, к машине.
…К вечеру прибыл Артемьев. Без своей Варвары, один.
Я, Галя, все мысленно, понимаешь, делил. Рабочие… интеллигенция… Конечно, так легче: «Чей хлеб ты ешь?» Вот и все. А он, Штоков, тот же хлеб ел, что и я, и ты… Нет, брат, и там, на Морском, не проще…
Низенький, плечистый, с крыльями, растущими из середины фюзеляжа, с прозрачным пузырьком крохотной кабины стрелка в хвосте, шелестя словно игрушечными турбинами, самолет пошел ввысь, и следом за ним, подныривая в возмущенном потоке воздуха, пронеслась темно-зеленая мишень — одно сплошное крыло с клиновидным стабилизатором. И когда они, уже оторвавшиеся от бетона, но еще на фоне дальних снегов, проходили мимо, был виден трос, их соединяющий.
— А мы смотрим, — хриплым голосом произнес второй, пониже ростом, — стоит человек. Инженер сказал: «Хлопцы, поинтересуйтесь, может, ждет человек кого, а может, нужно ему что?»
— Это очень ужасно, что в жизни нельзя задержать возле себя самых важных, самых-самых важных людей. И нельзя самому остаться с ними…
— Не выпускать же, — угрюмо отозвался Рыбочкин.
— Видите ли, Барышев. Я филолог. Я знаю — это ненадолго, долго так продолжаться не может. Разве можно жить, исповедуя вот это, например: «И я не счастлив оттого, что счастлив, и снова счастлив, что не счастлив я»? Такое несчастливое счастье похоже на умирание.
— Я тебя понимаю. Но зачем тебе? У тебя же отличные ребята. Время, когда «впереди командир на лихом коне», прошло, дорогой…
И опять ее губы дрогнули, точно она хотела что-то сказать. И она сказала, вглядываясь в него:
— И еще одно дело, Саша. Ты ведь красивый парень. У тебя глаза — даже дух захватывает — такие синие. Ты держись. И даю тебе слово: как только тебе можно будет ходить, даже еще не выпишешься, я тебя сама на танцы утащу.
Однажды он засиделся в штабе поздно. Вдруг позвонила она и сказала капризным и в то же время решительным тоном:
— Это Сибирь, брат. Понял? У нас так. А кержаки — это когда сам по себе, хоть гори…
Он выпил с врачом чашку черного кофе. Кофе оказался отличным. Он сказал:
— О, капитан! — узнал его командир корабля. — Вы не задержались! Но теперь вам придется спрашивать разрешение на полет у генерала.
— Понимаешь? — спросил он.
— А детей, куда детей?
— Ты живешь там, на Севере?
— Нет.
— Я бы согласилась, Игнат Михалыч, — сказала она просто.
Полковник разрешил. И, чтобы сгладить впечатление от своей жестокости, он спросил:
— Не сердись, Нелька. Я все никак не могу привыкнуть к тебе, к такой тебе, какая ты сейчас. Когда мы расстались…
Но вот раздались легкие шаги. Волков понял, что это не его дочь. Он подождал еще. И Людка немного удивленно и растерянно, оттого что не ждала никого в такое время и занималась, смотрела на незнакомого.
— Я уже все сказала.
— В студенчестве научился. Это нехитрое дело. Вы уже уходите?
Это маленькое событие и придало ей ту оживленность, скорее похожую на взвинченность, с которой ока вела себя перед взрослыми. И догадывалась — никто не понимает, в чем дело. Это было хорошо, давало ей какую-то свободу. И она тянула всех, тянула туда, в тайгу, которая здесь вовсе не была тайгой, а скорее напоминала своеобразный парк — здесь были кедры кое-где, и тополя, и даже пихта. Высокие могучие деревья стояли просторно: ствол от ствола далеко, подлесок чуть лишь народился, старая листва и сучья убраны невидимой рукой, точно в «Аленьком цветочке». Но все же то, что окружало этот особнячок — двухэтажный — в каком-то старо-немецком стиле с готическими остроконечными крышами и башенками, крашенными темно-красным, стрельчатыми стенами с частыми, узкими и высокими окнами без рам, в сплошное стекло — несло на себе отпечаток здешних мест. Где-то, может быть, в километре, за асфальтовой трассой и за парниками совхоза, начиналась подлинная тайга. Та же самая, что и на даче, но суровая, заросшая, без тропинок и аллей…
— Я не знаю, тетя Катя. Видимо, оттого, что каждый по-своему работает.
— Нет, товарищ генерал, подполковник справится. — Он кивнул при этом на сухощавого руководителя полетов. — А в крайнем случае, оттуда есть связь с СКП.
— Да, — ответил Поплавский.
— Не знаю, — отрывисто отозвалась Курашева. — Летают. Они все время летают. Днем и ночью… Мой улетел ночью, а нашли его нескоро, в океане.
Полковник ждал его в приемной. Он искал что-то на лице Барышева и спросил:
