И никакой плавности в этой замужней Нельке не появилось. Она с размаху, точно сломалась, плюхнулась на песок рядом. Она постарела, Нелька. Постарела за год. Все в ней было тем же, но словно поблекло. Голубые глаза стали белесыми, вытянулась и высохла шея, и морщинки появились возле глаз и на лице — может быть, это было от загара, от обыкновенной летней усталости. Но руки Нелькины — узкие и загорелые (она схватила Ольгу за плечи) — были жесткими и сухими. Это уже были руки всерьез. Ольга сама не знала, отчего слезы навернулись ей на глаза. И удивительное, изумленное, радостное лицо Нельки поплыло перед ней.
— Я ничего не добивалась, Наташа.
— А сейчас можно говорить и об этом…
Волков сначала слышал только эфир, писк и треск. Он подумал, что полковник молчит неспроста. Волков снова позвал:
— Ты еще не знаешь — ну, женщина во мне зашевелилась… Подожди — и ты почувствуешь это. Я как только поняла, что во мне женщина зашевелилась, так и захотела ребенка. Ночами мечтала. Закрою глаза — и вижу. Ты знаешь — по внешности я такую доченьку и видела. Только по характеру, думала, другая она будет. И потом мы всем курсом на путину — в Охотск поехали. Вот там…
Она принялась стелить постель, откровенно и счастливо думая о том, что принесет ночь им обоим. Потом они пили на кухне чай. И она, изредка поднимая глаза над чашкой, видела его против себя. И вдруг она решила, что теперь скажет ему то, чего никогда не говорила прежде.
Мотоцикл остановился и смолк. Она открыла лицо.
Сидя рядом с Артемьевым, он гадал: куда ехать — в штаб округа или домой.
— Сиди, сиди, Аполлон, — беззлобно ответил ему кто-то рядом с Ольгой.
— Ну, а если это неизвестный герой? Сейчас в школах ищут героев. Вдруг он сам нашелся?
— Есть, — кивнула та. — Рисует. В том углу.
А с правой стороны от Стеши шел, прихрамывая, Поплавский — подтянутый, точно новенький, прямо с завода самолет. И золотая Звездочка над пестрой строчкой колодок на его зелено-пыльного цвета тужурке посверкивала острыми лучиками.
— Тем лучше. Я приехал затем, чтобы сказать вам. Я хочу прооперировать вашего сына. Давайте подождем вашу жену.
Желтые листья светились на мокрой мостовой, город в этот час был пустынным. Их шаги раздавались гулко. Шли молча. Алексей Иванович вспомнил про рукопись Штокова, которую он оставил у себя в столе, и сердце у него заболело.
— Они все видели, — сказал Штоков угрюмо, кивнув в сторону Валеева и Зимина. — Я же не сам посылал. Я говорил Зимину. Говорил я тебе?
— Нет, — тихо сказала она. — Еще нет…
— Самый хороший?
Полковник сам не понимал, чем объяснить внимание маршала к рядовому в общем-то пилоту. Отнес это за счет стариковского чудачества или в конце концов за счет каких-то неизвестных ему близких отношений — бывает и такое: насмотрелся за свою жизнь разного. Его смущало это, и он не знал определенно, как ему следует вести себя с капитаном из Н-ска. И он хотел как можно скорее выполнить все, что ему приказано, и поэтому — несколько пережал… До отлета оставалось еще три часа, и Барышев полтора из них мог затратить на себя.
Курашева помедлила, перебирая косыночку длинными пальцами, и потом сказала:
«Не мальчик же я, чтобы спрашивать «почему». И не комсомолец тридцатых, чтоб говорить: «Когда, наконец…» Да армия и не допускает подобного», — хмуро думал полковник, отирая лоб и брови ладонью. Он теперь и сам не знал, чего хочет от генерала.
— Но он очень редко обращался к нам, — сказала женщина — врач Штокова. — Сама не навестишь, не напишешь, чтобы пришел, — не покажется. Я несколько раз находила его с давлением двести двадцать, а он — на ногах. Малейшая эмоция — и вот…
— В холодильнике колбаса, а в синей банке еще есть масло. Кажется, есть, — сказала она. — Налей и мне чашку. Только делай крепче.
Воспоминание об Артемьевых было для Наташи радостным. И, отвлекаясь от мыслей об Ольге, она стала думать, как всполошатся Артемьевы, если что-нибудь у Наташи будет плохо. На память ей неожиданно пришло то, как однажды, в прошлом году, она упала на катке, больно ушибла коленку. Ну, если честно, то не так уж и сильно, да потом и время прошло значительное, но Наташа была в слезах и прихрамывала, хотя можно было почти и не хромать. Варвара Сидоровна, всплеснув руками, едва не упала в обморок. Потом она собственноручно промыла ссадину, перебинтовала, напоила Наталью из рук своих чаем с малиной, для чего-то закутала ее в громадную генеральскую бекешу (руки у нее были ласковыми, невесомыми, ловкими) и позвонила своему мужу. Через десять минут тот прибыл, взъерошенный, в сопровождении военного хирурга.
