Она могла вернуться сюда и, может быть, стоит сейчас здесь и ждет автобуса… И сначала Барышев испытал желание тотчас пойти по своему городу, узнавая и не узнавая его. Но потом пришло спокойствие: ничего этого не надо, и пусть живет город своей жизнью. Пусть та девочка выросла, и пусть она вернулась сюда после своего странного отъезда. Ни для города, ни для нее он не находил слов, сердце его билось ровной спокойно, и ему даже было немного грустно от этого спокойствия, Все свое он привез с собой и даже поймал себя на том, что, вспомнив левый берег и город, увидел в той давней девочке Светлану.
— Хорошо, — одними губами проговорила она. — Только мне не нужен этот самолет. Сегодня в шесть часов пойдет транспортник. С большого аэродрома. Меня возьмут.
Поплавский вел их строго на север, по кромке океана. У берега еще не было льдов, но дальше до самого горизонта все покрывали зеленовато-белые лоскуты, переходя местами в сплошные ледяные поля. Но Курашев знал, что это просто ледяное крошево: сейчас в океане еще не может быть ледяных полей. Это будет зимой. И словно в подтверждение, он увидел внизу крохотный кораблик, за которым тянулся темный хвостик чистой воды…
— Это вот здесь, — сказал он, протягивая ей раскрытый атлас.
Затем двух строчек не было. И она помолчала. А потом договорила:
Ему не хотелось быть банальным. Он и сам волновался, разговаривая с этой изящной и беззащитной какой-то девочкой, неуловимо похожей на мать, которую он хорошо знал и в обществе которой, хотя он ни разу не проронил ни слова, ему было чисто и хорошо, и появлялось чувство внутренней свободы, которой ему всегда не хватало, точно расстегивал верхнюю пуговицу на рубашке, вечно тесной и трущей шею. Но именно банальные слова он и хотел ей сказать, ничего другого придумать не мог: «Учиться, искать…»
Сам того не зная, Жоглов больно задел Арефьева, и он не стал поддерживать разговора. Он мысленно вернулся к своим размышлениям. Да, он по-прежнему блестящий оператор. Даже больше — почти колдун. Взять хотя бы позавчерашнюю операцию. Семнадцатилетняя девочка с крупным абсцессом в нижней доле левого легкого. Полтора месяца Арефьев даже не намекал Минину, что знает истинное положение — желудочно-легочный свищ через диафрагму, сросшуюся с желудком и легким в месте абсцесса. Рентген убедил его в правильности выводов. За два дня до операции, на планерке, он сказал об этом. Минин насупился и не проронил ни слова. Но Арефьев не заметил тогда, как переглянулись хирурги, как Прутко насмешливо покачал головой, поймав взгляд Минина. И он не знал и не мог знать, что Минин тоже и давно считал так же, что и между собой они говорили об этом не раз. И самое главное — молчали лишь оттого, что не хотели ставить его в смешное положение. Молчали и мучились.
Завтракали они с бабушкой. Сидели друг против друга. Молчали. Но бабушка, уловив в глазах Светланы лукавинку, сказала:
— Что — и сейчас?
— Нет. Нет, не звонила.
— Иди, дерутся там.
— Я только что закончила. Я очень прошу вас.
Володя мягко поздоровался, открыл ей дверку, потом обошел «Волгу», молча сел на свое место и молча тронул машину с места.
Зимой он тоже бродил там, проваливаясь в снег. И маячил на краю аэродрома, не зная, что издали для людей, выпускающих эти неуклюжие и послушные машины и принимающих их, он смешон в своей лохматой шапке, черном пальто и черных валенках, которые надевал только для этой цели.
Мальчик молча улыбнулся и закрыл глаза.
— Я и в холодной выстираю — будь здоров. — В голосе Риты явно слышался вызов. Во всяком случае, в нем Нельке слышалась какая-то неизвестная ей до того сила.
Она не была уже маленькой девочкой и вполне могла отдавать себе отчет в том, о чем явно думала. Жизнь ее, которую она готовила себе, которой жила сейчас, виделась ей отчетливо тусклой. Вот даже поездка в Казахстан. Казалось бы, преодолела громадное расстояние. И все же она вернулась оттуда точно такой же, какой была до поездки, вернулась к своим любимым и знакомым улицам, автобусам, которыми привыкла ездить, вернулась к своей знаменитой и немного смешной от сознания собственной знаменитости бабушке, вернулась к своим — тем же самым, которые оставила, уезжая, книгам; вернулась в свой дом, где никто ничего не решил, где вечно, сколько она помнит, существует не то загадка, не то тайна, а скорее всего недомолвка… И такое произошло со Светланой, видимо, оттого, что не она сама ехала, а ее везли туда. «Человек, — думала она, — никогда не станет настоящим, большим, пока не откроет для себя пространства. Наверно, Барышев говорил об этом, когда говорил про свою историю…»
Однажды, где-то на второй неделе, Сашка у ее дверей тихо позвал:
— Когда же, утром? Или сейчас, в ванной?
