Теперь уже все побережье — и офицеры наведения, и офицеры радиолокационных подразделений, и солдаты-операторы, и радисты знали о том, что в темном небе над их головами идет на перехват наш истребитель, а наиболее догадливые — по скорости его, по эшелону, по направлению движения уже давно определили для себя и марку истребителя. И, зная к тому же давно уже не секретные параметры этого истребителя — высоту, скорость, дальность — могли предположить, что пилоты в нем идут на очень важное, может быть, на самое важное в их жизни задание. А зная это, представляешь, сколько силы духа, сколько мужества и решимости нужно, чтобы пойти на это не колеблясь, чтобы незримая трасса, оставляемая в ночном небе твоей машиной, была прямой как стрела, на острие которой за тонкими стенками из плексигласа — твоя жизнь — капелька, горящая на кончике иглы. И, пожалуй, не один офицер, вглядываясь в экран локатора где-нибудь в бетонированном ПН, затерянном среди обожженных северными ветрами лесов, зябко поеживал плечами, представив себя на месте пилотов. И отсюда, с земли, тот, кто еще вечером, вглядываясь в серое ревущее перед самыми глазами северное море, подумал было, что нет доли в армии тяжелее, чем его доля, теперь со смешанным чувством зависти и неловкости за свою собственную безопасность следил за этой периодически вспыхивающей на экране точкой.
— Вера, позвоните Климниковой. И предупредите… — Голос назвал, кого надо предупредить, но сил у него не хватило разобрать — кого именно надо предупредить.
Резким движением он распахнул свою куртку, оглядел присутствующих.
— Нет, Николай, не расхотели. Вот с ней. С Марией Сергеевной мы тебя будем оперировать. И ты не бойся.
Он заставил себя сосредоточиться на этом и вдруг понял: врачи и медсестры. А может быть, это они что-то сделали, и он стал слышать голос — чей-то тихий и бестелесный, но четкий.
А сердце уже болело, и он в глубине души считал, что несправедливо: там, на Севере, в такие напряженные ночи он думал о них обо всех, и он даже понял, как много не сделал для Ольги, чем обделил ее. А она вот не дождалась даже его возвращения.
— Игнат Михалыч, — сказала она, — тут близко диафрагмальные нервы…
А пили водку. Все. Сестры по стаканчику крохотному, мать — чуть больше. Мужики — по тонкому стакану. Молодой подали, как и сестрам, стаканчик, но с золотым ободком.
Оператор в задней кабине молчал. И это было хорошо, что он молчал.
— Товарищи офицеры!
Аннушка кивнула.
Только в семнадцать лет, может быть, случаются такие мгновенья, когда видишь себя словно издали, словно вполоборота. И все в тебе кажется исключительным, важным, полным значения для окружающих. И не ты для них, для земли, для деревьев, для реки, несущей поодаль свои серые, уже студеные даже на взгляд воды, а они для тебя.
Он взял Наташу за шею и поцеловал ее между бровей, на секунду ощутив чистую прохладу ее лба.
До тех пор пока не стало закатываться солнце, «Волга», присев от скорости, шла по шоссе.
Анестезиолог ответил и начал готовиться к внутриартериальному переливанию крови.
Ей показалось: Рита видит такое, чего она и сама еще не сознавала.
— Ничего не понимаю, — глухо сказал он. — Ушла… Почему? Что за бред!
Потом он сказал усмехаясь:
— Домой…
— Глупая! Нравился! Я его люблю…
— Ты скажи ему, если надо — пусть еще раз режет. Жить хочу по-настоящему. А ты в гости ко мне приедешь? Ты не подумай… Я тебе море покажу.
Слова эти тогда больно задели его, потом забылись. И вот теперь, когда Машков вел грузный Ли-2 по полосе, они вспомнились отчетливо и грозно.
— Я через окно. Тут низко. Я буду ждать тебя на улице.
Трое суток Мария Сергеевна не отходила от мальчика. Вторые сутки после операции были особенно тяжелыми. И Мария Сергеевна временами уже теряла уверенность в том, что он выживет. Меньшенин тоже почти не покидал госпиталя. Всю ночь — до пяти часов утра — провели они вдвоем со Скворцовым, и каждые четверть часа он появлялся в послеоперационной палате. Большой, сильный и грузный, он останавливался за спиной Марии Сергеевны и молчал. Ему ничего не надо было делать — Мария Сергеевна все делала сама. Но не приходить он не мог.
Только первые две реплики они произнесли, летя рядом, а потом огненный вымпел машины Чаркесса косо ушел назад.
— Что же теперь делать?
Арефьев вежливо улыбнулся и поправил очки.
Минин поднял на нее свои рыжие глаза.
— Не надо. Звонить. Позовите Арефьева. Пусть придет…
Он настоял. И когда через две недели Климников все же предстал перед ним, он понял: болен. Дальше все шло как обычно. И кончилось обычно. «Но как он умирал…» — стискивая от горя зубы, думал Арефьев, стоя у окна на втором этаже: не пошел со всеми вместе — не мог…
