Жили они тогда замечательно. Много бывало у них интересных людей. Волков, консультируя съемки фильма о перехватчиках, общался с режиссером, изысканно свойским и очень эрудированным человеком.
— А это далеко?
— Да, да, конечно…
Ворота перед ними распахнулись. Алексей Иванович сидел у левой дверки автомобиля и видел, как осветилось, разгладилось, помолодело лицо первого секретаря. Что-то изменилось даже в его фигуре, хотя он не переменил позы.
Когда он ушел, она так и осталась сидеть на стуле посередине комнаты. Взревел мотоцикл, лязгнула пустая коляска. Потом он дал обороты двигателю, уже не боясь, что потревожит соседей.
— Да, она права. Если она считает, что ей необходимо жить так, — она вправе уйти.
— Да, — ответила Ольга. — Вы хотели что-то сказать мне?
Капитан поколебался.
— Папка! Прилетел.
И обида, жалость к себе, жалость к Ольге, досада, что забыла позвонить матери в такой важный для нее день, наконец вырвались наружу. Все знали, как Мария Сергеевна ждала этой операции, как боялась ее, как вся светилась и тревожилась последние дни. И Наташа, упав липом на стиснутые на столе кулачки, заплакала… Она забыла, что сама затеяла весь этот разговор, сама обидела Ольгу высокомерием, а винила ее теперь во всем.
Шурша плащом, отец поставил на стол бутылку вина, коробку конфет, потом снял плащ. То, на что он надеялся, оставляя дочь наедине с матерью, не случилось: он не застал их вместе. Светлана поняла, что он надеялся на это, когда посмотрела ему в глаза.
Он вспоминал сейчас Курашева — громадного, едва умещавшегося в кабине истребителя, комэска — маленького, рыженького, настолько собранного и аккуратного, что с ним всегда невольно понижаешь голос, вспомнил майора Челиса — командира звена. Полковник много знал о них и знал, что в общем-то это очень разные люди, со своими слабостями, часто неприятными ему, Поплавскому, и одних принимал целиком, как есть, другие были неприятны ему чисто по-человечески. Но он был уверен в них и вел себя с ними на равных. Он был их командиром, и он посылал их на выполнение порою рискованных заданий (вот так, мирное время, а тут серьезный, могущий потребовать даже жизни долг), но он их воспринимал законченно и не собирался наново формировать их души — здесь они были равны. Ему было легко с ними. Какое-то взаимное проникновение позволяло им понимать друг друга с полуслова. Он подумал: «Вот возьми расскажи это любому из начальства, скажут — сжился… Разве это плохо — сжиться? Ах, да не в этом дело! Не в этом же, черт возьми! Вон он — генерал этот. И он тоже сказал бы — сжился?! Может, и я бы на его месте так сказал…» Но полковник Поплавский почему-то думал, что именно Волков так бы не сказал. А заговорить с генералом не мог — не мог переступить через что-то в себе — обиженное, жгучее. Он, прихрамывая, — благо что было темно и не нужно было скрывать хромоту, — шагал чуть впереди и слева от генерала и молчал.
Он шутил. Но шутка у него не получилась: он всегда, насколько она помнила его и насколько знала по рассказам иных людей, знавших его ближе, чем она, не умел шутить. И потом, краешком души, волнуясь под взглядом темных глаз мужа, ухватила, что маршал очень не весел и что ему совсем не хочется шутить.
Сын был у бабушки. И она была предоставлена самой себе до того мгновения, пока Витька проснется. Тогда они позавтракают вместе — быстро и молча, потому что она уже вся будет в работе, и он уйдет.
Бабушка жила в Никоновском переулке. Светлана смутно вспоминала зеленый дом, деревянные, чисто промытые, некрашеные ступеньки, ведущие куда-то вниз. И окончательно вспомнила все и приготовилась увидеть тихую, светлую, сухую, как былинка, старушку, когда шагнула в запах полыни и снега, который никогда не выветривался здесь.
— Ну как? Что — там? — затаив дыхание, осторожно спросила Мария Сергеевна, пристально глядя прямо в глаза Курашевой. И добавила: — Сейчас мой муж там. У вас. Он тоже летчик.
— Ну, генералочка, танцевать со мной будешь?
— Мария Сергеевна, я в институт. Часа через два вернусь. Прошу вас, проследите за дренажем. Сильнодействующих не нужно. Она справится. В крайнем случае — звоните.
Она принесла чай. Он принялся пить его вприкуску. И маленькая чашка совсем терялась в его огромных руках, точно пил он из пригоршни. Она улыбнулась. И он сказал:
— Зимин, покажите мне еще раз холсты Штокова. Я думаю, ошиблись мы. Я все время думаю об этом. Ошиблись.
— Отец не звонил? — спросила она, выдержав взгляд Наташи.
Вечером посыльный вызвал Курашева в штаб. Это не на полеты.
Он отпил прямо из горлышка. Поставил бутылку, спросил:
Вернувшись домой, Нелька отодвинула мольберт от самой себя в угол, разделась, налила в таз воды и принялась мыть пол. Она с наслаждением ходила по воде и выкручивала тряпку так, что она трещала в руках, и протирала половицы досуха. Солнце светило в окно, ветер колыхал занавески, и вообще это был праздник.
Они шебутились на кухне, негромко гремели посудой, шептались, прыскали там. Генерал сидел, опираясь руками о легонький стол и закрыв ладонями лицо.
