Потом прозвенел Ближний, и зажглась лампочка. И тотчас с земли в черном небе его увидели. Видели, что истребитель идет, чуть пошатываясь в воздухе. И наземные огни заскользили в полированных поверхностях его машины.
— Звонили по поручению вашего супруга, Мария Сергеевна. Кажется, у вас высокий гость. Если я не перепутал — Алексей Семенович.
Она ушла, а он снова стал думать, как-то очень обстоятельно — работал. Даже видел мысли свои, словно писал их на листе бумаги. То, о чем говорил ему в больнице Климников, и то, что он сейчас прочитал, сливалось в его представлении в одно. Если бы на месте Климникова был кто-нибудь другой, если бы записки принадлежали не Штокову, а, допустим, Зимину, не говоря уже о Валееве, если бы все это он выслушал на заседании студенческого поэтического клуба или на худграфе в пединституте от лохматых, ужасно смелых живописцев, — он, пожалуй, усмотрел бы во всем этом стремление чего-то добиться лично для себя, что-то оправдать. Ну хотя бы неумение видеть жизнь, растерянность перед ее сложностью. Но Штокова он уважал, хотя считал его несовременным, каким-то оторвавшимся от живой действительности. А вот ведь как думал и рассуждал человек!
— Я не думаю ничего. Мне просто хорошо с тобой. — Она сказала это очень тихо. Он стоял над ней сзади и теперь дотронулся до ее плеча.
— Так вы же западный человек, Алексей Семенович! Где вам видеть тайгу!.. Я покажу ее вам. — Но тут же она поправилась: — Мы, Волковы, покажем вам тайгу. Хоть ту, что вокруг. И реку нашу. И жаль, что уже осень. Хотя наши мальчишки сегодня купались.
Бабушка хотела что-то сказать, но вдруг махнула сухонькой ручкой и ушла, быстро-быстро ушла на кухню плакать. Отец не пошевелился. Потом он достал папиросы и закурил, затянувшись так, словно не курил очень давно.
— Завтра я поеду за Сережей, — сказала она.
И неуклюжие, бестолковые по устройству, но громадные сооружения тридцатых годов возвышались рядом с чистенькими в один-два этажа коттеджами с окнами чуть не во всю стену. Кирпично-пыльного цвета здания, которые и внешне-то производили впечатление маленьких крепостей — с узкими, как бойницы, окнами, с купеческими — в кирпичных аляповатых кружевах — козырьками попадались еще на углах рядом с широкооконными, веселого цвета домами образца пятидесятых годов, а над всей этой сумятицей, смешением стилей и эпох царил еще не обжитый, еще не узаконенный новый город двадцатого столетия — плыли крыши над силуэтами строящихся зданий, где словно спичечкой простенки в строгих линиях стекла. И все это с одинаковой плотностью, без пустырей и завалов как бы разнесла полая вода по трем хребтам в неукротимое весеннее наводнение…
Она замолчала. Замолчала надолго, да и что нужно было еще говорить.
…Огромная для такого маленького отделения группа врачей медленно переходила из палаты в палату, заполняя их всякий раз настолько, что не все могли войти. Врачи докладывали своих больных. Голоса их звучали тихо и напряженно. И больные понимали, что это не просто обход. В клинике слухи распространяются так же стремительно и точно, как среди солдат. И даже Аннушка, едва начавшая садиться, укрывшись после осмотра до подбородка, пламенела от смущения: впервые она была раздета при таком количестве мужчин. Она спросила у Меньшенина, мерцая на него темными горячими глазами.
— Не в том дело, — сказала Ольга. — Ты не обижай ее — не говори так.
— Галя, я пошел. Штоков умер.
— Сейчас должен прийти главный хирург…
В третьей зоне оказалось много людей, да так, собственно, и должно было быть. Едва подвели самолет и зажглись направленные лампы — к машине кинулись инженеры. И до Волкова доносились знакомые слова: «Радио, как?», «Приборы, товарищ капитан?», на все на это медленно, словно нехотя, отвечал гигант в комбинезоне и спасательном жилете, выбираясь из кабины.
Стало жарко. И Меньшенин расстегнул пальто. Он совсем забыл, что на нем черный пиджак с золотым лауреатским значком. Ему было хорошо здесь. И он чувствовал, что оживает, проходит «смог». Он усмехнулся про себя. Первый техник, высокий, взглядом показал на его пиджак товарищу. Теперь и тот неподвижно уставился на меньшенинский лацкан.
— Не за что, — проворчал Волков.
— Ребята, что случилось?
Высокая просторная комната с окнами во все стены была полна людей. И в коридоре, и на лестнице, ведущей вверх, — всюду толпились молодые люди, курили, громко разговаривали, громко смеялись, и вообще атмосфера здесь царила шумная и непринужденная, и люди чем-то отличались от привычных Ольге. И она не знала, чем именно — те же короткие рубашки, те же прически, вроде такие же платья и юбки.
Ольга сидела за столом в гостиной и что-то вертела в руках. Она подняла взгляд на сестру, и глаза ее недобро сверкнули.
— Вот он тебе сейчас расскажет, — кивнул небрежно головой командующий в сторону пленного. — Он расскажет тебе. Он оттуда. Это ведь он твоего подсек.
— Давай за твои дела.
— И мне.
— Хорошо, я буду очень рада, если мне удастся еще раз оперировать с вами. Спасибо. Только будет ли… — сказала Мария Сергеевна.
