«Сдала экзамен по старославянскому… вернулась бабушка… бабушка уехала… ходили с девчонками в Чайковку на 4-ю симфонию, была у твоей мамы, я по дороге к ней в Никоновский переулок зашла погреться в книжный магазин — там была выставка литографий грековцев — со студии имени Грекова, и там были литографии с танками и танкистами. Купила все, какие были, а заодно купила и книжки. Одна — «Танковый взвод в наступательном бою», а вторая «Танк». Теперь я знаю, что это такое — твоя тридцатьчетверка».
Гитлеровцы, не считаясь с потерями, рвались к Ленинграду. Их авиация жестоко, беспорядочно и беспощадно бомбила город — и не столько важные его объекты, сколько жилые кварталы, дома, стремясь посеять панику и смятение.
Он заговорил с ней о завтрашней операции, а сам почему-то с тоской думал о том, что завтра с утра его ждет заседание в обществе, потом он будет занят в институте — и опять обожающие глаза студентов — как же, корифей! — то, что они смогут делать, если смогут вообще, лет через пятнадцать, он делает походя. А вечером ему предстоит готовить справку для комиссии по здравоохранению о статистике легочных заболеваний среди малых народов Севера. Материал ему подготовлен, но выводы-то делать ему и предложения вносить — ему. А послезавтра — консультация в поликлинике облздравотдела и операция — он обещал, черт бы побрал! — операция по поводу удаления желчного пузыря у председателя райисполкома.
Огромная река на перекрестке двух воздушных дорог Декабрева не замерзла. Ее рукава и бесчисленные заливы простирались до самого горизонта в белых от снега берегах и между заснеженными холмами. По мере того как они, эти рукава и заливы, подходили под крыло лайнера, их ослепительный блеск менялся, вода становилась черной. И даже отсюда, с высоты трех тысяч метров — лайнер уже подгребал себя своими винтами к аэродрому — ощущались и глубина ее, и холод. А потом Декабрев увидел и город, знакомый уже ему и так и не ставший интересным, всего лишь поворотный пункт в его судьбе, словно столбик на огромном пути. Когда он летел с Севера, то с этого города начинался его путь по прямой, когда возвращался, то отсюда до следующего аэродрома на Севере предстоял какой-то странный промежуток, точно привал в пути.
— Машина отличная, — сказал Волков.
У него была странная манера: говоря даже какие-то не очень важные слова, он смотрел своими строгими темными глазами из-под обреза век, и эти неважные слова становились важными и полными значения, которое хотелось узнать и которое волновало и тревожило ее. Может быть, он разговаривал так только с ней?
Во тьме, уже знакомой Кулику сырой тьме новой родины, Толич глухо сказал:
И по виноватому и просветленному лицу жены понял: она рада этой встрече. И она уйдет с ней…
Он помнил и как улетал на Ан-2 оттуда, до мельчайших подробностей, вплоть до того, что гимнастерка у командира между сильными лопатками была темной от пота. Сейчас ему казалось, он уже тогда предчувствовал, что в конце этого рейса, за жесткой, пропахшей отработанными газами и маслом горячей травой подмосковного аэродрома, стоит вся из света и прохлады Светлана. Та самая девочка, только сделавшаяся старше и спокойней, девочка, которую он утратил и теперь обрел вновь. Барышев усмехнулся — у девочки были темные волосы и темные глаза, а у Светланы они солнечного света.
— Хорошо, — сказал Кулик. — Но я хочу, чтоб вы знали, начальник. От меня еще должно карболкой нести.
За полночь пыль затянула небо, завесила фонари над разгрузочной площадкой, покрыла лица, руки, одежду одинаковым ровным серым налетом. И сделалось не до разговоров.
— У меня есть деньги, — сказал Кулик. — Хватит.
На развилке, чуть дальше перекрестка, Кулик остановился. Ждать пришлось около получаса. Одна за другой пролетали машины. И первую особенность трассы Кулик понял: то ли из-за горного воздуха, то ли оттого, что дорога хоть и шла по перевалам, справа и слева вздымались еще более высокие хребты, но звук двигателя был слышен задолго до того, как становилась видной машина — значительно дальше, чем на равнинных дорогах.
— Москва-Сортировочная, — сказал он негромко.
— Что? — не поняла сначала Ольга.
И Кулик еще не привык к машинам бригады: он чуть не прозевал Толича. Тот сам издали мигнул ему фарами, зажег их и выключил. Пока Кулик запускал двигатель, трогался с места, пока набирал скорость, Толич ушел за километр, не меньше. На вершине перевала на мгновение возникла корма его машины и исчезла.
