Пока гребешки и мидии варились, он, накинув куртку Гнибеды, лежал на песке, глядя в нежаркий костер, чувствуя иногда, как с моря приходит не то чтобы ветер, а какой-то поток воздуха — наверное, его приносила очередная медленная волна прилива. Сначала было легкое прикосновение этого воздуха, и Кулик догадывался, что в темноте далеко от берега родилась волна — она шла, еще чуть приподняв голову над своей стихией. И вот она пошла, пошла, все ускоряя свое движение, закручиваясь, и уже, шумя, гнала впереди себя свое ночное дыхание, но вместо того чтобы с грохотом удариться в укатанный до твердости бетона песок, волна сникала неожиданно — тихо-тихо, словно сознательно стараясь не шуметь в этом царстве ночи, и бежала-бежала по берегу вверх, пока хватало ей сил. Останавливалась и снова так же медленно и осторожно уходила назад. И уносила воздух с собой. И это было так явственно, что на мгновение Кулику нечем стало дышать — наверное, нужно было дышать в такт с волной. Но он не мог этого сделать.
Он прошел к себе, постоял у столика, медля отчего-то. Затем стащил гимнастерку, натянул клетчатую рубаху. И еще помедлил, хотя знал — его там ждут.
Она так и сказала «на всю катушку». Наверное, она все-таки была несправедлива к Басканову. Теперь-то она знала, что человека надо принимать таким, каков он есть, а не таким, каким ты хочешь его видеть. Но если все же отбросить ее неправый суд, она была права, судя себя на будущее.
Машина теряла высоту. Море тянуло ее, как магнит. Волков ничего не мог поделать. Спасибо Илу — он хоть еще летел.
Выходя из первой штурмовки, Волков видел ползущую по немецкой земле, теряющую крылья «четверку». Он увидел и дымный след, который оставлял за собою другой, горящий Ил. Этот дым летчик не спутает никогда ни с дымом разрывов зенитных снарядов, ни с чем другим. И через долю секунды он увидел и саму машину, тяжело тянувшую в сторону своих, и услышал голос пилота: «Командир, я семнадцатый, горю, иду домой!»
— Есть, далеко только. Да он, наверное, про меня и забыл, — сказала Ольга.
Теперь уже Кулик присвистнул. И с любопытством, скрывая усмешку, посмотрел на Андрея.
Представлял машину Главный конструктор. Среди сведений, которые он изложил негромко и буднично, как привык, вероятно, говорить у себя в конструкторском бюро, он сказал такое, что особенно взволновало Волкова:
Еще никто и никогда не видел ее раздетой. Никто ни разу не прикоснулся губами к ее лицу. Так получилось. Никто. И ни разу не возникало в ней ни любопытства, ни желания.
И не сговариваясь, они пересекли весь город по широкой автостраде, пересели на автобус на площади и приехали в аэропорт. Больше было некуда, и Кулик к тому же никогда еще ничего подобного, что происходило с ним сейчас, не испытывавший, просто ничего другого не мог предложить. А здесь до поздней ночи работал ресторан «Аквариум». Тоже полный света и уюта, и к тому же малолюдный. И они сели за столик сразу же у входа возле окна, не заметив того, что есть и другие удобные места в зале.
Замполит хмыкнул, поглядел на Нортова и ответил:
Здесь была Ольга обнаженная, в полный рост — и сидящая на тахте, опершись одной рукой о ложе, а другой охватив голени поджатых ног, и по пояс с обнаженной грудью, и со спины перед окнами с закинутыми за голову руками — утреннее что-то, утреннее и воскресное. Не было только расслабленной Ольги. И, собственно, это была не Ольга. Это было что-то другое. Так показалось самой Ольге, когда она взяла в руки лист «На тахте».
Толич подъехал к машине Кулика, высунулся из кабины.
«Спасибо тебе. Мне было кого защищать на земле до встречи с тобой, теперь это я знаю вдвойне. Нет, не вдвойне — больше неизмеримо. Словно из кубиков, высыпанных на пол, вдруг сложилось огромное слово — жизнь. И в нем все — и то, что было до тебя, и то, что я обрел в тебе, и то, что будет еще потом, когда мы будем вместе. Меня теперь просто невозможно убить, потому что меня ждет жизнь. Ты… Я был хорошим танкистом. Теперь я стану дерзким и злым. Я теперь буду воевать иначе. А когда все кончится, я напишу тебе».
Когда вышедший из-за стола маршал протянул ему руку и сказал, может быть, обычные в таких случаях слова: «Много слышал о вас, полковник. Рад вас видеть», Волков неожиданно понял, что они очень похожи друг на друга. И хотя маршал был намного старше и грузнее, и плечи его были пошире и вялее плеч Поплавского, они казались невероятно похожими. Наверное, оба они поняли это. Волкову было видно лицо маршала. Тот внимательно смотрел в глаза полковнику. Потом сказал:
