— Прошу обратить внимание — здесь очень высокие цифры удельной тяги. За счет конструкции двигателя и тщательности обработки достигнута высокая его экономичность. Нам известен принцип двигателя, и мы давно начали делать такой двигатель. Но в серию он не пошел, потому что в массовой серии двигатель наш терял надежность и экономичность. И выигрыша в удельной тяге он нам не давал. — Главный конструктор подчеркнул это слово — «нам».
И это была еще не зима. Это был праздник. Он застал Светлану на площади Пушкина. И не было ни вокруг, ни в ней самой ничего привычного, точно впервые в ее жизни падал этот необыкновенный снег.
А может быть, такое странное отношение к прошлому было в нем оттого, что он полно и плотно прожил все, что отпустила ему его судьба. И порой ему казалось, что женщину, которая стала его женой, он полюбил еще задолго до того, как встретил ее — слабое, милое создание с огромными глазами — у большого зала консерватории имени Чайковского, спрашивающее, «нет ли лишнего билетика». Десять суток отпуска отвалил ему — единственному оставшемуся в живых члену экипажа танка «208» — за вдавленную в мерзлую землю противотанковую батарею немцев лично командир бригады. Комбриг, может быть, и не расщедрился бы так, но батарея мешала здорово. И последним своим выстрелом одна из пушек этой батареи — перед тем как скрипнуть ей под тяжестью 208-й, ахнула снарядом под самую башню над его головой. И когда комбриг поздравлял его с удачей и «отваливал» эти десять суток без дороги, он не слышал его и видел плоховато: комбриг и окружавшие его офицеры в глазах Декабрева дрожали, как дрожит и прыгает изображение в телевизоре, если не настроена строчная развертка.
Кто-то вел его к полосе уверенно и спокойно. Кто-то из опытных военных — он догадался об этом по стилю. Скованность, которая все еще была в нем, исчезла, словно что-то отпустило под горлом. За несколько мгновений до этого он не видел приборов, а видел один туман, только туман. Теперь он опять увидел приборы и верил им.
Говорил ли он еще что-нибудь — Светлана не знала. И эти слезы, первые в ее взрослой жизни слезы, оглушили ее. Когда она вновь нашла в себе силы посмотреть на отца, он уже молчал. И у него был такой вид, словно оборвал себя на полуслове. Глаза его, и без того запавшие глубоко, казалось, смотрели прямо из глубины души. Это длилось всего лишь мгновение.
А странно это было оттого, что это очень трудно — изо дня в день, по нескольку часов кряду сидеть неподвижно, стараясь испытывать и думать то, что испытывала и думала в первый раз.
И сердце у нее колотилось так, что она даже плохо слышала. Но потом, когда уже вымылась, когда надела желтый от частых обработок стерильный халат, она подумала, робея, что будет лучше, если вернется операционная сестра. Огромный, на одной ноге с тремя лапками на колесиках стол с инструментами пугал ее. Ей казалось, что она все перезабыла. Да и на самом деле — покажи ей сейчас зажим или тупфер, она не отличила бы их один от другого, волнение зажало что-то в груди, она даже дышала неглубоко и часто, и у нее кружилась голова.
Может быть, эта ночь, может быть, отъезд Люды, может, работа с Нелькой и раздумья в мастерской, а может быть, и то, что Ольга почувствовала что-то очень важное в этой поездке в Дальний, дало ей возможность думать о доме, обо всех Волковых спокойно, лишь с некоторым оттенком грусти. Но и грусть эта была такой, точно Ольга повзрослела. Сейчас, вдали от них, вспоминая и свою комнату, мать и отца, она не могла подавить в себе ощущения этой своей взрослости, какого-то непонятного ей материнства. И было здесь что-то прощальное — не то с беззаботной юностью она прощалась, не то ушла, словно вода в песок, обида ее — была обида. И вот она исчезала, и сделалось легко и грустно, точно после светлых слез.
— Рожденный ползать, Нортов… Я глядел на вас с земли, и вчера даже помогал вам одеться.
— Я знаю. Я чувствую это. Но тебе нечего понимать, отец. Честно…
— Конечно, — сказала бабушка. — Ты не подумала, что я работаю, сосредоточилась и лучше было бы меня не отвлекать.
Он упрямо помотал головой.
— Соскучились по семье?
Он и это письмо помнил наизусть. Помнил даже, что написал его на листке из командирского блокнота химическим карандашом. Так возникли в его жизни две Светланы.
— Да. Но даже не в этом дело.
— Чем ты его взял? Поди водитель-экстра?
— Только ты никому этого не показывай.
— Штурман, — сказал Волков, — иди, штурман, сюда. Ты же умеешь. Иди. Садись. И подержи хоть немного… Да, вот так. Легче только. Еще легче. Я буду помогать. Пока, потом я возьму управление.
— Подожди-ка, дай дух перевести.
Он поставил ведро в огонь, и когда вода, издавая удивительный запах свежести, закипела, он бросил туда мидии и гребешки. Пожалел, что не взял с собой хлеба.
— Ну я ее и… Да еще так…
