Меньшенин ни словом не обмолвился со своим анестезиологом, ни разу не спросил про кровь — всем этим занимался сам Торпичев. Но то, как он это делал, и главное, что он делал все это вовремя, как раз и говорило о том, что между ними существовало какое-то почти невероятное понимание. «Может быть, это доверие», — подумала мельком Мария Сергеевна, но она тотчас перестала думать об этом. Меньшенин открыл сердце. Закованное в панцирь, оно едва-едва качало кровь, и даже на глаз было заметно, как плохо оно сокращается. И стоило Меньшенину сделать первый надрез перикарда, как разрез начал расходиться. Марии Сергеевне еще не приходилось такого видеть, и она вся внутренне сжалась: показалось, что сейчас произойдет катастрофа. Но ничего не случилось — только начало падать артериальное давление. И только тут она услышала голос анестезиолога — ровный и сухой, точно лишенный жизни. Этот человек не понизил тона, не дал своему голосу выразить даже встревоженности, он просто, как, наверно, всегда, проговорил: «Давление…»
— Ирочка, — сказала она тихо, чуть заметно кивнув головой в сторону Людки.
— Нет. Ведь еще рано.
— Не надо. Забудете — значит все правильно. Не забудете — тоже все правильно. Я повторю.
Из их разговора он понял: самолет, который только что взлетел, последний. Они его примут, осмотрят, подготовят на завтра — и это их последняя работа на сегодня.
— Авторитет у него большой и талант, — сказал он. — Мастер он. Это видно.
— Кому нибудь и трудно…
— Вас понял, товарищ маршал. Я думаю, нас всех ждут впереди вещи потруднее пустыни или Севера. Деньги у меня есть, и я холостяк, товарищ маршал. И я не пью. Я действительно не пью. И говорю это, прошу мне верить, не для того, чтобы понравиться вам. Два просвета у меня будут обязательно — в любом случае — при отсутствии летных происшествий и дисциплинарных нарушений. Отличиться? — Барышев помедлил и вдруг, озорно глядя на маршала, сказал: — А разве есть, товарищ маршал, истребитель-перехватчик, который не хочет отличиться? Но я думаю, что человек обязан испытать все и знать, что он сможет сделать потом, когда придется делать еще более трудное…
Она отвела ее в детскую палату да так и осталась там. В открытую дверь видела: придерживая оперированное место, прошел Кулик. Он и еще раз прошел. А она все была с детьми, не находя в себе силы выйти к нему, а знала: это он ее ждет.
— Здравствуй, солдат, — сказал Волков, тронув пальцами его плечо.
По в двенадцать часов на другой день Штоков не пришел. Зато позвонил Валеев:
Сашка усмехнулся. Он стоял на крыльце, постукивая прутиком по голенищу сапога, в своей рабочей гимнастерке, заправленной, словно обыкновенная рубаха, в совершенно штатские штаны, и без кепки.
Мария Сергеевна пристально взглянула дочери в глаза и промолчала. Тон, которым Наташа задала этот вопрос, резанул ее. «До чего же знакомый человек и голос знакомый, — медленно думала Мария Сергеевна, — ну, конечно же — отец, она похожа на отца. И она живет совсем иначе — отлично от того, как живу я и как жила здесь Ольга. Я знаю, — продолжала она думать, — молодость и удачливость, и ореол отцовской славы — вот что в ней. Да. А тут — нате вам. Старшая сестра не приняла всего этого! Конечно же, и отец увидит в этом вызов. А вот она чувствует, что в чем-то Ольга права. Ольга — неудачница и не красавица. И Ольга заставляет ее думать и тревожиться…»
Стеша отчетливо представляла себе, какой бывает операционная днем, во время работы, хотя никогда ничего подобного не видела в своей жизни, представляла Меньшенина. «Вот здесь он стоял. А я стояла вот тут. Знаешь, у него такая манера… словно врастает в пол. Не сдвинешь. И руки его…» Только почему-то Меньшенин казался ей высоким и голубоглазым, похожим на Котовского, каким его сыграл в кино Мордвинов. И от этого ей было очень взволнованно понятно, что испытывала Мария Сергеевна, ассистируя ему. Она улыбнулась молча, водитель спросил с грубоватым дружелюбием:
Уже совсем стемнело, и огни горели вовсю, сияли витрины, а улицы сделались еще бесконечнее и праздничнее.
У перекрестка первый негромко сказал:
Он назвал фамилии свою и Барышева и оторвал руку от короткого, чуть не курсантского козырька фуражки.
— Я не о том. Тебе не противно — вот так всю жизнь!
Меньшенин глазами остановил Арефьева. Тот замолчал и поправил очки. Меньшенин тихо прошел вперед и опустился на кровать Володи. Он ничего ему не сказал, а просто положил ему на голову свою волосатую громадную руку. И смотрел он не на больного, а куда-то перед собой. Лицо его словно стало тяжелым, а глаза совсем запали и сузились.
— Позови-ка Володю.
«Ну и действуйте», — хотел сказать ему полковник, но осекся — теперь до него дошло, что это расстояние стоит уже на пределе дальности всепогодного перехватчика. И, собственно, эта машина, стоит только сейчас ему подтвердить свой приказ на перехват, будет потеряна. Когда кончится горючее, пилоты будут вынуждены покинуть машину на обратном пути, выброситься с парашютами над скалистым берегом или над ледяным океаном за сотни километров от первого жилья.
