И это было все. Последняя страница, видимо, была напечатана Штоковым в ночь накануне разговора с Алексеем Ивановичем. И обрывалась она где-то посередине строки. И уже невозможно было продолжить этот разговор: текст кончился, и Штокова, старого, угрюмого, малоподвижного и словно медленно каменевшего на глазах человека, уже не было.
Накануне Нелька легла поздно: мыла кисти. Ей их надо было много. И сколько их ни набиралось в глиняном кувшине, все оказывались в конце работы грязными. Нелька любила, встав, вспоминать об этом кувшине и о том, что там стоят желтые от частой и тщательной чистки хорошо обработанные кисти, вспоминать о том, как под палитрой в ящике один к одному лежат, словно снаряды, тяжелые, отливающие тускловатым свинцом тюбики. Вспоминалось ощущение, которое она испытывала от прикосновения кистью к туго натянутому холсту. И это составляло для нее радость при пробуждении. Было утро хмурым, солнечным ли, теплым или сырым — все равно она, еще не проснувшись, предвкушала эту первую встречу свою с красками, с кистями, с холстом.
Климников сказал:
А лаборатория, которую предлагает Меньшенин, — обида. Обида не только Арефьеву, а и всей области. «Ну и ну», — покачал головой Арефьев, думая об этом.
— Ирочка, почему ты не играешь с нею? Ты не бойся. Получу деньги — мы купим другую, даже лучше этой.
Стеша сияла тужурку и осталась в одной серенькой кофточке с короткими рукавами.
— Что, Неля?..
Несколько мгновений маршал молча смотрел на Барышева, потом указал глазами на стул:
Светлана осталась с матерью. Поставив локти на стол и подперев пылающие щеки ладонями, она смотрела на мать, почти не отрывая глаз. Мать спросила:
Стиснув трубку, натянутый, словно струна, он четко проговорил:
За городом ефрейтор добавил газу, губчатые покрышки вездехода взвыли на горячем, отполированном, словно взлетная полоса, шоссе. Ветер уперся в лицо и в грудь. Генерал взялся рукой за кронштейн перед своим сиденьем.
— И ничего не я, ничего не я, — сразу тише сказала Лариска.
— За что? Этого добра у нас, что грязи.
Он разглядывал ее и не верил, что эта тонкая, светловолосая, с красивыми узкими руками девушка — его дочь. Он тоже помнил Пассаж и помнил мяч в Фонтанке. Но он помнил иначе — помнил, как оборвалось сердце, когда она потерялась в толпе. И помнил горячую волну радости, захлестнувшую его, когда он нашел ее. Он помнил, как обнимала дочка его шею, помнил, как шел с нею вдоль Фонтанки и как боялся выпустить из ладони ее тоненькое запястье. Он всегда хотел, чтобы у него была дочь. И дочь появилась, и росла, росла тогда, когда ему невозможно уже стало жить в доме. Там нечем было дышать от притворства. Он чувствовал, как уходит из его отношений с женой тепло. А оно уходило, словно кровь вытекала из живого организма. Он был резок с женой и тещей. Не мог иначе от невозможности вложить свое деятельное, активное отношение к жизни в слабую душу женщины, с которой жил. Вспыхивал, наговаривал кучу неприятных вещей. И все не мог уйти, уйти раз и навсегда — дочка ведь. Светка крепко держала его.
— Я скоро, — сказал он. — Ты побудь здесь, с мамой. — И быстро вышел.
Когда ранорасширитель открыл переднее средостение, сквозь панцирь перикарда почти не передавались толчки сердца.
На Военном совете Волков доложил у карты о событиях минувшей недели.
— Здравствуй, Миша, — ответила она.
Когда она, причесанная и одетая на ночь, такая свежая, словно и не провела целый день на ногах, вошла к нему, он грузно повернулся в кресле навстречу и, пока она шла от порога, не отрываясь смотрел на нее. Потом Волков встал и обнял Марию Сергеевну. И она почувствовала в который раз, какой он большой и сильный. Закрыв глаза, ощущала на себе его дыхание — пахнущее хорошим табаком и чуть-чуть отдающее вином. Она так и не раскрыла глаз, спрятав лицо у него на плече…
— Да. А что вы хотите?
Арефьев и сам думал так. Когда Меньшенин высказал все это, Арефьев ответил, что он имеет это в виду. Но пока это сложно. Местные условия, глухомань, так сказать. Бюджетом не предусмотрены ассигнования. Хорошо, что принято решение строить торакальную клинику. Вот тогда…
Она подумала, что лучше сказать это Меньшенину самой, но не могла заставить себя уйти отсюда, повернуться спиной к мальчику, словно от этого зависело его состояние. Она так и стояла, прислонившись плечом к стене. И услышала торопливые тяжелые шаги профессора; он почти бежал.
— Не знаю. Там же лаборатория — значит, много.
Помедлив, Мария Сергеевна ответила:
— И вот, милая Оленька, — продолжала Людмила, — я все больше о нем думаю. Ирочка — вся в него. Я смотрю на нее, а его вижу. Вот, — Людмилин голос зазвучал мечтательно. — Первым делом, как диплом получу, — слетаю. Он там, наверно. Он оттуда никуда не денется — любит Север, море любит.
— Ты думаешь, я прилетел, чтобы только проверить ВВС округа, потолковать про «А-3-Д» и вручить майору орден?
Стихи она помнила отрывочно, по строке. И, припоминая, она тихо проговорила вслух:
