А потом путина началась, он в море на катере ушел, Я его несколько раз видела издали, он на катере или на кунгасе рыбу разгружает, а я носилками таскаю. Поглядит он, видимо, стал думать обо мне. Последний раз мы виделись перед отлетом. Он пьяный напился. И жена приехала. Пришел он к бараку, где мы жили, вызвал меня. «Что ты наделала, проклятая, — говорит. — Я с женой жить не могу». — «А ты живи — у тебя сын есть, а у меня ничего, может, и не будет». Пожалела я его, не сказала, что беременна уже была.
— Знаете, Барышев, — горячо заговорила она, оборачивая к нему лицо и заглядывая в глаза. — Мне кажется, поэт обязан понимать, что если его появление вызывает припадочное состояние, то что-то плохо, нечестно в его поэзии, в его стихах. Вот у Пушкина есть: «Служенье муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво».
По круглому, как иллюминатор, индикатору кругового обзора бежал острый луч развертки, поджигая холодным зеленоватым огнем облака где-то над океаном, и от этого казалось, что перед глазами действительно ночь, а не стекло, — ночь с прожектором, который настороженно шарит по небу.
— Ольга?.. — Наталья обернулась к отцу, потом посмотрела на мать. Закусила губу. И Марии Сергеевне показалось, что в глазах дочки мелькнуло злорадство: «Я говорила же, что ты не сможешь сказать отцу…»
— Долго я?
— Стеша, что скажут твои спутники, если я увезу тебя к себе? — Она обвела их всех взглядом.
— Как это так?
— Ладно, — сказала Нелька.
Наталья, ничего не зная о их жизни и беде, сразу почувствовала это. Анатолий Иванович Артемьев добрел в ее присутствии, а Варвара Сидоровна, его жена, становилась еще суетливей и еще заботливей. Когда Артемьевы бывали у Волковых, то центром их внимания, что бы они ни делали, оставалась Наташа. И стоило Наталье уйти или только засобираться — Артемьев скучнел, а Варвара откровенно расстраивалась. Наташе нравились эти люди. Она, проголодавшись в городе, задержавшись на гимнастике или сразу после школы, забегала к Артемьевым. И вела себя там не то чтобы как дома, а скорее даже как у бабушки: шалила, рылась в старых армейских журналах, ела «на стойках», словом, делала то, что не посмела бы делать дома. Волков как-то сказал генералу: «Анатолий, вы с Варварой портите мне дочь…» Волков говорил не сердито, а скорее шутливо. Но Артемьев, натужно потянувшись к телевизору, хотя там все было в порядке, сказал:
И впервые за эти полтора-два часа Курашева вдруг улыбнулась сухо и сдержанно, и в ее светлых глазах что-то потеплело и отошло.
— Да, конечно. Кто же придет? — спросила она.
Колеса упруго шуршали по асфальту.
Арефьев тотчас назвал номер телефона кафедры.
Она покачала отрицательно головой:
— Благодарю всех. — Выходя из операционной, он содрал с рук перчатки и сдвинул маску под подбородок. Старшая сестра проводила его взглядом и, улучив мгновение, словно за каким-то делом, подошла к выходу и стремительно подняла одну из перчаток. Мария Сергеевна грустно усмехнулась про себя: будь она помоложе — она сделала бы так же. И эта усталость, и чувство пережитой опасности, и сознание того, что она делала, может быть, впервые в жизни самое настоящее, делала, забыв себя, до полного самоотречения, — наполнило ее до краев.
Она медленно побрела вдоль коридора, потом спустилась по лестнице в вестибюль, как была в операторском халате, местами испачканном кровью. И только внизу, в вестибюле, увидев родителей Коли, поняла, что именно к ним она сейчас и идет.
Он спросил:
Мария Сергеевна, чувствуя, что бледнеет, кивнула и, не вынимая стиснутых кулачков из карманов халата, пошла к выходу.
Она поцеловала Галку, потом Ольгу, Лариску, одним дыханием коснулась щеки Риты.
Штоков встретил их на пороге. Это была единственная мастерская, где Алексей Иванович не увидел ни одного нового холста. И прохладно здесь было оттого, что Штоков никогда не закрывал форточку. Он делал на заказ серию портретов передовиков области сухой кистью. А старые живописные холсты стояли лицом к стене. Штоков не предложил им сесть, да и сесть-то было некуда — один складной стульчик стоял посередине мастерской у мольберта. Высокий, еще выше Зимина и удивительно малоподвижный, Штоков читал письмо, перелистывая его толстыми пальцами. Потом вернул письмо Жоглову, молча, не меняясь в лице и, как прежде, не поднимая глаз, словно веки его были тяжелы ему.
Наталья от ворот еще увидела мерцающую на солнце черную «Волгу». И когда подходила к дому, помедлила — искала Володьку взглядом. Поднимаясь по широким ступеням особнячка, уже отразившись в темно-свинцовом стекле входной двери, почувствовала взгляд из леса. Помедлила, взявшись за ручку двери, закусила нижнюю губку и, сердито тряхнув головой, вошла в особнячок.
