Светлана коротко поглядела на него и отвела взгляд.
Он рассердился, встал.
Когда были где-то на полпути, вверху прошел истребитель. Не поднимая головы, догадалась: из третьей эскадрильи Як летает. А он ушел, унеся гул в сопки, потом за вулкан, вернулся. И снова Стеша догадалась: учебный полет. Так летчиков начинают вводить в строй. И теперь уже точно была уверена — ее Курашев сидит в передней кабине. Новенький только в третьей эскадрилье. Других нет.
Мгновенье Артемьев смотрел Волкову в глаза, а потом взялся за ручку дверцы машины.
Прозвенел Дальний привод, прозвенел Ближний, метнулись в приборах стрелки, когда проходили над последним приводом, и успокоились: Ан-8 шел к узкой полоске бетона. И Барышев весь отдавался непривычному для него ощущению такой неторопливой посадки. Но почему-то их отправили на второй круг. Поднатужились опять оба громадных двигателя, завыли где-то в утробе машины электромоторы, убирающие закрылки, загремело под ногами — это втягивалось шасси, уже готовое к встрече с бетоном, но машина еще некоторое время, приседая вниз, тяжело шла вдоль ВПП. И только тут Барышев увидел: длинными рядами, «елочкой», словно автомобили на большой стоянке в Москве, стояли истребители, те самые, описание которых им читали в полку на занятиях.
И ее совсем не занимало, что это виднейший хирург с мировым именем, лауреат и прочая и прочая. Просто это был одинокий, в сущности, человек.
Минуя приемную, Алексей Иванович позвонил первому секретарю. Тот ответил сразу. Точно отвыкнув говорить, чужим, деревянным голосом Алексей Иванович сказал:
Минин закурил. Потом сказал:
— Когда в другой раз приедешь — небось старой стану, — сказала она, уже улыбаясь и обнажив ровные, белые как снег зубы.
Все сгрудились у стены и сестринского стола, заняв почти все свободное место.
— Имя? — переспросил он издали. Она оглянулась, он сидел на корточках перед развязанным узлом. — Есть. Подкаменка это.
— Что бы вы сказали, предложи я вам выпить чашку кофе? — Спросил он это резко, и она поняла, что ему неловко об этом говорить и что он давно хотел это сделать.
Зимин открыл резко, сердито. Но он оторопел, как только увидел Жоглова, и настолько растерялся, что некоторое время стоял в проходе, точно решая, пускать ему пришедшего или нет.
Комэск не сразу отозвался:
Вела мотоцикл по расчищенному асфальту, обгоняя неторопливо, но решительно ЗИСы и тяжелые военные грузовики.
— Ты спросила, хватит ли у меня духу повторить отцу то, что я сказала тебе.
Потом она увидела перед собой полковника Скворцова. Тот давно, видимо, стоял перед ней и, может быть, даже окликал ее. Она подняла на него глаза. И участливо, как больной, смиряя свой веселый басок, он сказал:
Она думала сейчас об Ольге и о себе, и думы эти путались, наслаивались одна на другую. И старшая дочь, и тревога о ней, и сострадание сливались настолько с тем, что она думала о себе, что Мария Сергеевна видела себя в прошлом такою, какой сейчас была Ольга.
— Нет-нет, — быстро ответил Меньшенин. Но когда до него дошел смысл сказанного главным хирургом, он грузно всем корпусом повернулся к нему.
И вдруг Ирочка сказала такое, что у Ольги сердце замерло.
— Прошу позвать Светлану. Говорит капитан Барышев.
У Барышева пересохло во рту. Они прошли к машине. Минут через десять пути Барышев негромко спросил сидевшего рядом с водителем полковника:
— Ну, шлушаю.
Утром в класс, где занимался Барышев, пришел Курашев. Бросил на стол планшетку и сказал:
Номер выходил окнами на Арбат. Новый Арбат тогда только строился, стены зданий просвечивали насквозь сотами незастекленных окон.
— Ты выдумала, ты все выдумала! Ты выдумала себе заботу. Я из-за тебя ночами не сплю, а тебе наплевать! А мама? Ты думаешь, маме легко? И отец… Вот он вернется — как мы ему скажем! Ты хоть это-то понимаешь, а?
Она смотрела снизу на него, точно впервые видела. Когда-то, давно-давно, после того как они поженились, она увидела его в шлеме. Летал он тогда на МиГ-15, и не здесь, а в низовьях Волги. Тогда случилось ЧП. Что-то произошло с его МиГом. Его сажали, а жили они рядом, в трех минутах хода от аэродрома, в степи, в щитовом домике. И она прибежала тогда прямо на взлетно-посадочную полосу. Когда он выбирался из кабины, она стояла у крыла и видела его в ту минуту. Наверное, оттого, что она была девчонкой еще, он показался ей прекрасным. Рыцарь неба. В шлеме. Потом острота этого впечатления немного сгладилась. Но какое-то возникало порой чувство, сознание, тревога или все это вместе, что она его совершенно не знает. И еще, что он настоящий, а значит, и красивый — не тот, который бывал с нею, с детьми, который собирался на рыбалку и возился во дворе с мотоциклом, а другой — рыцарь неба. Она допускала это, это ее беспокоило, подстегивало ее чувства, это было хорошо, когда она была двадцатилетней. Но теперь это ей мешало, словно между ним и ею была еще последняя, непреодолимая стена.
— И не жалко вам, дорогая Мария Сергеевна, такого милого ребенка… Да не девичье это дело — капусту резать да таскать… Ужас какой-то! Ведь вы врач…
— Я не боюсь. Я жду…
