Она сознавала, что ее предвидения (мама ни за что не осмелится сказать отцу) оказались очень важными. И дело вовсе не в удовлетворенном самолюбии: поступок Ольги поставил перед ней множество проблем, обидел ее глубоко лично; значит, она, Наташа, живет так, что кто-то, пусть даже ее сестра, может считать ее неправой. А значит, неправилен весь уклад их, волковской, семьи.
И тут же понял: Арефьев.
— Подойдем? — предложил Барышев.
— Ну, как вечер? Я телевизор смотрел.
Полковник проводил его за дежурный пост, пожал руку и сказал вдогонку:
— Там некогда думать. Так, мелочи, обрывки всякие…
— Вот я окончательно убедилась, что вы не москвич. У нас большие расстояния, провожать не принято — провожания на десять километров омрачают знакомства.
Здесь, в этой комнате, среди детских и девичьих вещей, среди книг генерал Волков сумел разглядеть сложившийся, несуетливый ритм жизни. И он не находил в себе прежних слов, решительных и точных, с которыми он шел сюда… В дальнем углу на раскладной диван-кровати спала крошечная девочка, а на стуле перед ее постелью лежали куклы, заботливо и тщательно укрытые шарфиком. И под головами у них были подушечки.
…— Ну, здравствуй, Машенька, — сказал Волков, притягивая за плечи жену и целуя ее тихо, одним дыханием в упадок рта.
— Мама… Господи, мама! — крикнула Светлана. И, оставляя следы на паркете, кинулась в гостиную. И в стройной, светловолосой женщине, что шла к ней от окна упругой, иной совершенно походкой, едва узнала маму.
Почему-то он не вспомнил сейчас о том, что собирался учиться после армии, не подумал, что и Наталье едва семнадцать всего.
И столько в ее голосе прозвучало тепла и даже гордости, что Волкову сделалось ясно: он опоздал прийти сюда. Он вдруг подумал: может быть, к лучшему, что он опоздал. И, отказавшись от всего, что было у Ольги дома, она обрела здесь большее… Он ничего не знал о них — об этой странной — из одних женщин семье. Просто ему было известно, где и у кого живет Ольга. Он пришел к ним, ничего не взяв ни для них, ни для ребенка. Он вспомнил об этом и густо покраснел. Только он один мог знать, что краснеет, его смуглое лицо в таких случаях не изменяло цвета, а просто он чувствовал, как оно наливается тяжестью.
И вот совсем иной рассвет.
Мария Сергеевна и в машине не выпускала из руки холодных жестких пальцев Курашевой. Когда подъехали к воротам, Мария Сергеевна ждала, что Курашева спросит: «Вы что — здесь живете?» Но Курашева ничего не спросила — то ли думала все еще о своем, то ли давно догадалась, к кому она едет.
Они шли и молчали, как будто ничего не произошло за последние несколько часов. Однако это было не так. О ЧП не говорили, а то, что Поплавский хотел сказать генералу накануне, стало Волкову понятным само собой. И Волков и Поплавский чувствовали это. Потом Волков быстро глянул на Поплавского, под низко надвинутой фуражкой черт его лица нельзя было разглядеть, и поэтому оно казалось замкнутым.
Одна из этих линий уходила к берегам океана, другая — терялась в немереных пространствах азиатского юга.
— Ничего, смотрю, как ты собираешься.
Машков кружил и кружил над кораблем, пока Поплавский не тронул его за плечо.
— Знаю. Давай все равно выпьем.
Стеша молчала и прозрачными глазами глядела в тот угол карты, куда показал Поплавский. Но вряд ли она что-нибудь могла разобрать в путанице ломаных линий и полукружий.
Отец смотрел внимательно и долго, потом отвел глаза, прикрыл их и сказал:
— Ты прекрасный мужик, Саша, о таком — мечтать только. Понял? И не сердись. Прости.
Генерал скользнул глазами по членам комиссии, здороваясь сразу со всеми. Командир корабля, майор, маленький, рыжий настолько, что даже глаза его казались рыжими, доложил ему о готовности, держа маленькую ладонь у козырька. Генерал за руку поздоровался с экипажем — с длинным голенастым штурманом, узколицым, с темными, без единого блика глазами, горбоносым инженером; отметил про себя вольность радиста — воротничок гимнастерки у него был расстегнут на одну верхнюю пуговку. Все пятеро были очень разными. И второй пилот — полнеющий, с багровым лицом капитан, и инженер, казалось, съехались сюда из разных концов страны на один рейс. Он знал, что разношерстность экипажа кажущаяся. Долгая служба и любовь к авиации научили его понимать этих людей и видеть то, чего не мог понимать человек случайный. По взгляду, брошенному вторым пилотом на командира, по тому, как держались инженер и радист — один с независимым достоинством, другой с откровенным любопытством, — Волков понял их особенную спаянность и знал, что в воздухе они станут действовать отлично. Он, дав командиру договорить, сказал добродушно:
— Биолог, — односложно ответил Штоков.
— А знаешь, Курашев, бери жену с собой. Я предупрежу, чтоб гостиницу вам устроили.
— Чего там отпрашиваться, тут рядом.
— Я полагаю, — продолжала бабушка за ее спиной, — было бы проявлением хорошего воспитания и добрых намерений, если бы этот, как его, капитан, пришел сюда и представился сначала. Ты не находишь?
