И с первым штрихом Нелька поняла: вот и началась ее вещь, а может, и большее, чем одна вещь.
— Знаете… Знаете, а ведь у меня беда, — сказала Мария Сергеевна настолько неожиданно, что сама испуганно осеклась и поглядела на Меньшенина. Он тоже повернул лицо к ней и не то с удивлением, не то с тревогой ждал.
— Не говори так. Просто у нее такой характер. Ты ее не обижай.
Потом, когда началась операция, Ольга сразу узнала руки матери. Они проворно убирали кровь, четко накладывали лигатуру — раз-раз, и узелок, и кончики подхвачены уже другой парой рук — кругленьких, короткопалых, и пальцы рук Марии Сергеевны были так подобраны, так согласованы и тем самым красивы, что Ольга невольно залюбовалась ими. Но оператор шел дальше, рана становилась больше, и спина его все чаще закрывала операционное поле. Потом хирург что-то показывал своим ассистентам, и на мгновение камера схватила лицо Марии Сергеевны в маске. Только глаза — внимательные, большие и темные — такими Ольга никогда их не видела. То, что в материнских глазах относилось к ней, к Ольге, было совсем другим, точно это смотрел другой человек. «Значит, я никогда ее и не видела, — подумала Ольга. — Наверно, и отца я не видела еще».
Путь от кабинета полковника Сорокина, откуда только что звонил Меньшенин сюда, в клинику, займет минут десять, не больше.
— Он еще чужой… — сказала Стешка.
Сейчас она жалела, что упустила столько времени, жалела, что все годы их жизни не видела его и не понимала так, как в эту ночь, забывая, что ни пять лет назад, ни год, ни даже за час она не была готова к этому и что сама жизнь, все, что с ними случилось, готовило для нее это прозрение.
— Здравствуйте, — тихо сказала Стеша, еще не зная, как их называть.
Барышев подумал вдруг, что за годы, прошедшие с того дня, когда он переступил порог военкомата, он никому ни разу не говорил о себе. В анкетах было написано все верно. Барышеву нечего было стыдиться в своей юности и в своем прошлом. А потерь стыдиться нельзя. Потери у него были. И любовь была. Молодая, смешная, но была. И она не прошла, эта любовь, а словно остановилась в своем развитии и так осталась навсегда — светлой и горькой, и далекой, словно на левом берегу большой реки, — где пришла к нему.
— Нет, Рита. Спасибо. Больше нельзя, — сказала Нелька. — Нельзя.
Но часовые остановили их еще на подходе. Комэск-два на обратном пути сказал, едва скрывая негодование:
— Ну, кто же — ребята наши. Из спортшколы и вообще.
Нелька готовила альбом, карандаши. И когда наконец была готова, когда внутренне собралась, села у окна. Риту она видела в три четверти. Та только полыхнула на нее глазами и ничего не сказала. Мыльная пена, казалось, кипела в ванне. От австрийки у Риты, пожалуй, осталась лишь посадка корпуса, чуть кряжистее, чем нужно, да то, что на шее, на которую упали коричневые завитки, не было желобка. А все остальное так и отдавало Днепром. И брови — широкие, смоляные, крыльями уходящие к самым вискам, и глаза с приподнятыми внешними уголками, и губы, чуть скорбные и чуть привядшие, плотно сомкнутые, и даже тень от темного пушка над верхней губой, — все было украинское. А особенно нос — небольшой, но тонко вырезанный, с крохотной горбинкой и ровными ноздрями.
— Чует сердце, товарищ генерал, сегодня будет жаркая ночь.
Но Волков не мог перешагнуть этот крохотный порожек у своих ног, не увидев дочери.
На высоте 3000 метров — значительно выше того, чем было бы нужно, Барышев вышел на Дальний привод посадочным курсом.
Наталья повела плечиком и, недоуменно глядя на нее, ответила:
— Я не сопьюсь, — буркнул он. — У меня порода. Дед до ста пил.
Бабушкина слабость, которую Светлана поняла, мешала воспринимать ее слова всерьез.
У Климникова был рак легких, говорил он с трудом, задыхаясь, останавливаясь передохнуть. Но с каким-то упрямством он не сокращал свою речь, договаривал слова до последней буквы, словно сам себе что-то хотел доказать.
— Игнат Михайлович, — колеблясь и все-таки боясь, что Меньшенин скажет что-то такое, к чему она не готова и что сделает для нее еще более трудными обстоятельства, в которых она сейчас находилась, и одновременно, инстинктивно защищаясь от еще большей нагрузки на душу свою, торопливо сказала она: — Может быть, неудобно сейчас. Вас ждут… И, наверное…
— И я думаю, но я не жалею, что полетал на «Антоне». Это, брат, авиация…
Алексей Иванович Жоглов знал город хорошо и показывал его со всею щедростью участника этих перемен. Он мучился оттого, что не может дать гостю то внутреннее зрение, которым сейчас сам видел и внутренность цехов фабрики, и лица людей, которых знал здесь. Он называл места, мимо которых они проезжали, и время от времени ревниво оглядывался на профессора. Показалось ему, что на того город впечатление произвел.
