Он так и сказал «чаю пить». И надолго умолк, задыхаясь и скрывая, что задыхается. Волгой повеяло от этих слов на Алексея Ивановича. И вспомнилась ему Сызрань, сады, арбузы на пристани, и перемешалось это в нем с жалостью к Климникову.
Ольга в легком просвечивающем пляжном платье стояла перед ней, опустив голову.
Приближалась трудная минута. За всеми этими хлопотами — разговорами, прогулкой, ужином, проводами Натальи — Мария Сергеевна несколько забылась. И клиника, все время звучащая в ней, словно отодвинулась куда-то. Она было начала обретать свое прежнее легкое состояние. И она в тайне от самой себя даже радовалась этому. Но вот теперь ей предстояло остаться с любимым человеком один на один после долгой, такой долгой разлуки. И она испугалась. А спрашивается — чего? Чего нужно бояться?.. Так мысленно Мария Сергеевна спрашивала себя и не знала, как ответить.
— Это все равно, — сказал маршал, — для наших с Катей детей я скорее дед, чем отец…
Ольга замолчала. У генерала не было слов. Он мог бы сказать ей: это не тот способ. Мог бы сказать: искать себя можно было и дома, там еще плодотворнее: больше возможностей. Но он подумал, что и этот ее путь правомерен. Они с Марией не сумели сделать так, чтобы их дом сделался и ее домом. И он понимал Ольгу так, как не понимал еще никогда.
Им стало жарко. Он расстелил плащ-палатку, выбрав место, где галька была мелкой, снял свою робу и сказал:
Ответом это не было. Меньшенин понял. И он вышел из палаты.
Она резко повернулась к нему и спросила звенящим от негодования и волнения голосом:
И вдруг Мария Сергеевна почувствовала, что не хочет сейчас сидеть дома, что это было бы невыносимо. Она сказала:
Тогда Нелька впервые посмотрела на Фотьева иными глазами. Она очень расстроилась и сказала:
На табуретке перед диваном стояла начатая бутылка водки и стакан, и селедка, разрезанная крупно, по-холостяцки, и лук.
Сейчас в ординаторской, еще не освободившись от напряженности, Мария Сергеевна сидела за столом и глядела на свои руки, сцепленные на стекле. Терапевт отделения присел на стул возле телефона — это было как раз напротив Марии Сергеевны. Черные и круглые глаза его влажно блестели. Он тоже был на операции, помогал переливать кровь. Он бывал почти на каждой операции, но если в других случаях он переливал кровь сам, то здесь он только готовил системы и ампулы.
Поплавский, глядя прямо в глаза Волкову, четко и твердо доложил:
— Я так играю, нельзя же ее тискать — она же как живая! Я смотрю на нее и играю.
Теплая волна нежности к этому человеку заполняла Марию Сергеевну. И ее собственная беда уходила на задний план, маячила словно издали, не мешая ей думать и действовать, лишь придавала всем ее переживаниям и думам горечь и грусть. Она словно повзрослела за эти дни. И нежность ее к Меньшенину была нежность старшего к младшему, и тревога о мальчике, задыхающемся в полуметре от нее на страшной, словно поднятой к небу функциональной кровати, была тревогой сначала матери, а затем уже врача. Порой она теряла представление о времени, но приходил вновь Меньшенин, брал бессильную, прозрачную руку мальчика, весь уходил в кончики своих пальцев на его пульсе. И вновь оживало время.
— Даже не знаю, как вам ответить, Игнат Михайлович. — Необычно это… Я боюсь его.
…И летела она по своему городу на санитарной машине, в косынке и плащике поверх халата. Вез ее красавец и ухарь Петро Гостевский, косясь на нее, как молодой конь, раскосым черным глазом. Словно по делу особой срочности гнал кремовую новенькую «Волгу» с крестами. И остановился у зеленого забора детсадика — намертво, с маху.
Черная от загара, худая, она появилась на пороге, держа в руке запыленную бутылку.
Может быть, странно было это, но именно после того, как маршал сказал ему, что уходит, что теперь на своем месте он хочет оставить его, Волкова, изменилось так много. Еще вчера, накануне этого разговора, за десять, пятнадцать минут до него, Волков считал себя где-то в ином поколении, чем поколение маршала, а теперь он ясно осознал, что время, когда он мог откладывать решение таких-то вопросов, внутренне успокаивая себя: «А, еще будет время все поправить, потом, не сейчас…» — кончилось — сейчас он не мог уже больше жить так, Он мысленно представил себе огромные пространства, людей, таких как он сам, которыми командовал маршал и которыми, возможно, придется командовать ему. Сотни Курашевых, Поплавских — все то, что оставила война, и то, что возникло, выросло после нее… В одну и ту же ночь сотни истребителей взлетят на севере и на юге, в пустыне и в горах.
— Пошел. Пора. Бывайте.
Твердой рукой Поплавский вывел их прямо на цель в зону захвата. И метка цели обозначилась так близко к центру прицела, что не пришлось доворачивать.
Стеше не дали переодеться. Она смогла только вымыть руки и снять фартук.
Она говорила негромко и печально, а он слышал в ее голосе горечь и иронию.
— Давайте, ребята…
Стеша присела на корточки рядом с Сашком, рассматривая это странное, виденное прежде только на баночных этикетках создание.
