Чем дольше капитан находился здесь, тем все неотвязнее ощущал какую-то неповторимую особенность аэродрома. Может быть, в этом был виноват воздух — острый, с холодком, дышишь и замечаешь, что дышишь; может, цвет: во всем — в зелени, в снегах, покрывавших сопки, в стволах деревьев, в глазах людей — синеватый оттенок. Даже загар человеческих лиц отдавал чем-то неуловимо голубым. А может быть, в сдержанности и серьезности всей обстановки. Барышев перелетел через всю Россию. Потом в своем полузабытом городе подумал: теперь уже рукой подать. А оказалось, что лететь ему еще и лететь почти столько же, сколько он пролетел. Он видел много аэродромов и помнил свой полк в пустыне. И всех их роднило, делало похожими одно общее: приподнятое оживление, населенность. Самолеты взлетали, садились. Где-то в синеве над аэродромом, едва посверкивая игольчатым телом, крутилась машина, оставляя за собой прерывистый инверсионный след, кого-то вводили в строй: новичок пришел. Он сядет, его приведет в столовую комэск, и там начнется — тотчас обнаружится его старший товарищ по училищу, земляк, дальний знакомый, повеет от молоденького лейтенанта давним-давним, и закрутится вокруг него карусель: в полете будут за ним следить, при посадке переживать, на взлете придирчиво глядеть вслед его машине, а на земле опекать — до тех пор, пока он не освоится, пока у него не образуется круг друзей, пока он сам не усвоит особенности характера командира полка, замполита и помпохоза. Он будет принадлежать всем…
— У меня с собой два фильма. Я снял две операции. Я думаю показать их. Цветные оба.
— Ничего не случилось. Просто зашла на тебя посмотреть… Как ты живешь?
Аннушка вышивала. Она не выпустила работы из рук и встретила врачей строгими спокойными глазами.
— А кому покажешь?
— Уйду я скоро. Вот переучишь своих, получим новую технику, и уйду, мемуары буду писать. Про тебя напишу. Жизнь в авиации… Нет, не так… Это не меньше двух жизней.
Следующее, что он увидел, было появление знакомого-знакомого лица перед его глазами.
Он подвез ее к большущему дому на Цветном. Был уже совсем рассвет. Волков поцеловал у нее руку. И, поднимая голову от ее руки, увидел вопрос в усталых, но сияющих глазах.
Еще Ленин говорил, что «Толстой — зеркало русской революции». Может, и Штоков, беспартийный совершенно формально, по существу, зеркало… да и не кривое…
В углу стоял деревянный постамент в две или три ступени, и на нем уже сидела, как говорила Нелька, «натура» — белокурый парень в плавках. Он был не высок и не строен, но в его фигуре Ольга почувствовала какую-то ладность, собранность, и он совсем не был похож на Кулика или на кого-нибудь другого из тех, кому ей приходилось делать перевязки. Лицо у парня — почти черное, скуластое, с неестественно голубыми глазами, словно морем подсиненными. Он не то улыбался, не то хмурился, обводя взглядом толпу. И вдруг сказал:
— Вы уж простите нас, голубчик, — ответил он. — Игнат Михалыч уезжает. Это его инициатива.
— Товарищ генерал, курсом… высота двадцать две — двадцать семь тысяч метров, скоростью до трех «М» идет цель. Удаление — триста. На перехват подняты высотные перехватчики…
— Да, — сказал он. — Художники — трудный народ…
— Здравствуй, что ли? — сказал Артемьев, все еще улыбаясь и заглядывая ей в лицо, для чего ему пришлось чуть склонить голову. — Посмотреть пришла?
— Не знаю.
Водитель, оставаясь неподвижным, не отрывал глаз от шоссе.
— Дело ваше, — сказал он. — Я не развлечений ищу. Просто еще несколько часов назад меня радовало, что в Москве я один. И все было нормально, пока вот не сунулся сюда…
Меньшенин стоял и курил перед окном, засунув могучие кулаки в карманы брюк, для чего ему пришлось распахнуть халат. Не поворачиваясь, стиснув челюсти, выслушал он этот голос — спокойный и грустный, совсем не соответствующий словам. Потом, глядя в окно, сказал:
— А знаешь, какое море у нас? Это только называется — бухта. А на самом деле — океан… — вдруг сказал он.
Если это происходило летом, Меньшенин медленно брел по колено в траве по окраине аэродрома. Или ложился в эту траву навзничь, не думал ни о чем. А на самом деле сознавал, что в нем происходит колоссальная работа, словно все расстроенное, разрозненное в нем вновь обретало строй и лад.
Перешагнув порог и включив свет, он распечатал канцелярский без всяких титулов конверт с одной надписью от руки — «Барышеву, «Украина», № 2415». А в конверте — распоряжение прибыть к девяти утра завтра в штаб. Машина будет ждать без четверти девять.
Вдруг Нелька ее прервала:
— Зачем так много? — с иронией сказала Аня. — Редкий случай?..
Комэск-два, покусывая былинку, сказал тогда Барышеву:
Мария Сергеевна протянула руку и назвала себя. Ее имя ничего не сказало Курашевой, она посмотрела на Марию Сергеевну, не видя ее, рука ее была холодной и жесткой. Потом она встала — высокая, сильная. Она едва разомкнула сухие узкие губы, но ничего не сказала. За нее сказал Скворцов, у него был смешной голос — маленький, кругленький, какой-то компактный басок, игрушечное «р-р-р» перекатывалось в самом горле.
— Ты что?
