Их было трое дипломников: Фотьев, еще один парень с графического и она. Фотьев тотчас пристроился к ребятам в мастерской, которые готовились к выставке, заканчивали свои холсты. Много мастерских пустовало: художники разъехались на этюды. Фотьев работал в громадном помещении, пользовался чужими натурщиками, сшибал краски, кисти. Писал отдых рыбаков, вернувшихся с промысла. Он только на три-четыре дня съездил в колхоз, привез пару этюдов и несколько набросков. Фигуры и головы рыбаков. А остальное придумал уже здесь. Нельке казалось, что он очень талантлив и что работа его из гущи жизни и смело решена.
— Ну, давай, Анна, поезжай!.. Сейчас я приду. И Арефьев придет, и твой врач — Мария Сергеевна. Видишь, какое блестящее общество.
— А она?
…Я их двоих поставил друг против друга, — писал Штоков, — ибо и тот — второй — испытал в ту же минуту такое же: бросил свое дело, попер наверх, на палубу — ко мне. Мы встретились, закурили и разошлись. Так я понял это. И иначе написать не мог.
И когда колотился я над «Сорок вторым», то это я сам лил те башни для танков и сам был убежден, что там, на войне, моей башни и не хватает. Как же я мог написать иначе? Я так и воспринимал то время. И именно в таком отношении ко времени, к делу своему видел я и вижу величие народа своего русского, к которому имею честь принадлежать.
Некоторое время они молчали. Потом Климников сказал:
— В двенадцать ноль-ноль летит Ан-8. Приказано передать вам следующее: на сборы — полчаса, машина в вашем распоряжении.
— Светлана, — ответила она.
— Я думать буду… — И еще через целую минуту добавила: — Я иногда специально стираю, чтоб подумать…
Людка не задавала ей вопросов. Людка одобряла ее поступок, ее жизнь. И любила ее Людка — Ольга это знала и чувствовала. Но так и брезжило где-то на дне ее круглых мужских глаз недоумение. Во всяком случае, Ольге казалось, что Людмила для себя держит другое решение. А с Куликом было иначе. С ним она себя почувствовала совершенно открытой, словно обнаженная. Но все-таки она спросила:
Они прошли, едва, сбавив скорость, какой-то маленький, в желтой листве и в желтой пыли деревянный раскидистый городок. И развернулись.
Артемьев пришел, когда хирург открыл сердце. Он осторожно, тяжелой, но мягкой походкой прошел и сел рядом с ней. И стал смотреть. И спустя минуту спросил:
— Ушла. Она теперь живет у подруги. Они вместе работают. Подругу зовут Людой. Она студентка пятого курса в медицинском институте и старшая сестра в клинике… И ребенок у нее есть — девочка. И не замужем… Видишь, как много я знаю. — Мария Сергеевна при этом грустно усмехнулась.
Сдерживаясь, чтобы не сорвалось резкое слово, Жоглов четко, как еще никогда не говорил со Слободенянский, да, пожалуй, еще ни с кем, сказал:
А самолет уже подходил к побережью, и далеко внизу и впереди в голубоватом мареве мерцал материк…
— Читай, сайгак. И передай другому.
Но вдруг Нелька поняла, чего не хватает зиминскому холсту на мольберте, чего не хватало последним его полотнам. Она постояла, держа этюд в руках, отставила его, еще поглядела, склоняя голову к плечу и щурясь.
— Мария Сергеевна, вы как главный терапевт. В десять утра уже на работе!
— Ты молодец, Саша. Ты даже не знаешь, какой ты молодец.
— Вот что. Давай-ка тогда заходи ты ко мне, — сказал Жоглов, думая о болезни Штокова и об этой неприятной бумаге из выставкома одновременно.
Вечером, выйдя из клиники, она увидела Меньшенина. Он собирался сесть в машину, но заметил ее и подошел.
— Мама все равно будет рада.
Меньшенин остановил такси и грузно сел рядом с водителем.
И он говорил. Рассказывал, что делал в Усть-Нере, как летел, зная, что дочь плохо понимает его.
— Правда, не мешаю?
— Двадцать четвертому — в зону патрулирования…
— Тебе, пацан, говорю.
Отец посадил ее на троллейбус и остался на тротуаре, с седой непокрытой головой, решительный и напряженный, каким он был, видимо, всегда. Ему было тяжело с ней расставаться. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы плаща, и Светлане сделалось мучительно жалко расставаться с ним. Она видела, что и он постарел за эти минуты — словно набрякли складки на его худом лице и глубже запали глаза. Безотчетно, непонятно отчего, она чувствовала глубочайшее внутреннее сходство отца и Барышева.
