Сейчас же кто-то еще сильнее изуродовал вывеску, намалевав на ней флуоресцентной оранжевой аэрозольной краской загадочный узор из точек и линий. Каким бы загадочным узор ни казался, ясно было, что он совсем свежий: краска все еще блестела, а с обеих сторон рисунка вниз медленно ползли тонкие струйки потеков.
Вандалы. И здесь тоже. Однако замки были на месте, дверь не повреждена.
Анхель повернул ключ. Когда оба языка замка вышли из пазов, он отворил дверь и, хромая, ступил внутрь.
В магазине царила полная тишина. Электричество давно отключили, поэтому холодильник был обесточен, и все мясо и рыба внутри превратились в гнилье. Последний закатный свет, словно оранжево-золотистый туман, просачивался сквозь железные жалюзи на окнах. В глубине магазина было совсем темно. Анхель принес собой два сломанных мобильника. Функция вызова не работала, но батареи и экраны были в полном порядке, и Анхель обнаружил, что, благодаря снимку чистой белой стены, который он сделал в своей квартире при свете дня, из этих экранов получились отличные фонарики — их можно было подвесить на пояс или даже укрепить на голове, если требовалось сделать что-то на близком расстоянии.
В магазине был полнейший кавардак. Пол покрывал слой риса и чечевицы, высыпавшихся из нескольких перевёрнутых ящиков. Гупты никогда не позволили бы такого.
Анхель понял: что-то пошло очень, ну просто очень не так.
Хуже всего было то, что в воздухе стоял густой дух аммиака. Не тот запах стандартного моющего средства, с помощью которого Анхель обычно чистил туалеты и от которого порой слезились глаза, а нечто куда более зловонное. Не чистая химия, а какая-то грязная органическая дрянь. Его мобильник-фонарик высветил на полу следы непонятной жидкости оранжевого оттенка — извилистые полосы ее, липкие и все еще влажные, тянулись к двери, ведущей в подвал.
Подвал под магазином сообщался с подвалом ресторанчика, а тот, в свою очередь, — с цокольным этажом многоквартирного дома, в котором жил Анхель.
Старый рестлер навалился плечом на дверь гуптовой конторы и открыл ее. Он знал, что в одном из ящиков стола должен лежать старый пистолет. Анхель нашел оружие. Пистолет был маслянистым на ощупь и оказался довольно тяжелым — не то что блестящие бутафорские пушки, которыми он когда-то размахивал на съемках. Анхель заткнул один из мобильников за пояс, туго обтягивавший его брюхо, и вернулся к двери погреба.
Нога его болела сильнее прежнего. Старый рестлер немного помедлил, но все же начал спускаться по скользким ступенькам. Внизу была еще одна дверь — в отличие от двери наверху, эта была взломана, буквально разнесена на кусочки. Анхель сразу увидел, что взломали ее изнутри. Кто-то ворвался в магазин из подвала.
Из помещения позади кладовки донесся шипящий звук — мерный и долгий. Выставив вперед пистолет и мобильник, Анхель вошел в кладовую.
Здесь тоже кто-то обезобразил стену, намалевав на ней некое изображение. Оно напоминало цветок с шестью лепестками или, возможно, было просто большой кляксой: центральная часть золотистая, «лепестки» черные. Краска все еще поблескивала. Анхель обвел рисунок лучом своего мобильника-фонарика — нет, скорее это был жук, а не цветок, — и только после этого протиснулся сквозь дверной проем в заднюю комнату.
Потолок тут был низкий, его поддерживали равномерно расположенные деревянные балки. Анхель хорошо знал планировку этого помещения. Один проход вел к узкой лестнице, выходящей на тротуар, — к тому месту, куда три раза в неделю привозили продукты. Второй проход — скорее, лаз — соединял подвал магазина с цокольным этажом его дома. Вот туда Анхель и направился, но, едва он сделал шаг-другой, как носок его туфли за что-то зацепился.
Анхель направил на пол свет своего телефонного фонарика. Сначала он ничего не понял. Какой-то человек. Спит. Рядом второй. И еще двое возле составленных друг на друга стульев.
И тем не менее эти люди не спали — Анхель не слышал ни храпа, ни глубокого мерного дыхания. Однако мертвецами они тоже не были, потому что Анхель не чуял запаха смерти.
В этот самый момент над городом потемнело: с неба Восточного побережья ушли последние прямые лучи закатного солнца. На город надвигалась ночь, и новообращенные вампиры, те, кому от роду было день или два, самым буквальным образом отреагировали на космический эдикт — указ, который природа выпускала для них дважды в сутки: на восходе и заходе солнца.
Лежавшие в оцепенении вампиры начали шевелиться. Анхель, сам того не ведая, ввалился в большое гнездовье немертвых. Ему не нужно было дожидаться момента, чтобы заглянуть в их лица. Он и без того понял: этот спектакль — люди, во множестве поднимающиеся с пола темного погреба, — явно не принадлежал к числу тех, в которых ему хотелось бы участвовать. В сущности, быть зрителем ему тоже не хотелось.
