— Когда вернусь. Не знаю, когда вернусь, — Дюваль делал ударение на каждом слове, но связь все равно прерывалась. — Может быть, я останусь здесь на ночь, добавил он.
— Как?.. Что?.. Я… не… — послышалось из трубки. — Я очень плохо вас слышу, мадам Марнье, — сказал Дюваль, прижав динамик ко рту.
— У вас… о… чень. Плохая… связь.
Дюваль покачал головой.
— Бесполезно, мадам Марнье! — крикнул он. — Я не слышу и половины того, что вы говорите. И я не знаю, слышите ли вы меня!
Он чувствовал, как мадам Марнье громко и яростно кричит в трубку, но до него долетали лишь обрывки фраз.
— Мадам Марнье, я вас действительно не понимаю.
— Вы это нарочно, Дюваль? — неожиданно голос в трубке прояснился.
— Разумеется, нет, мадам Марнье. Я сейчас бегаю по острову, здесь шторм, я сейчас пойду туда, где лучше ловит сеть, и перезвоню вам.
— Ага, значит, сейчас вы меня слышите?!
Судя по голосу, мадам Марнье была в бешенстве.
«Да, но только докричаться до вас невозможно», — подумал Дюваль, но вместо этого сказал:
— Я перезвоню вам через несколько минут, пойду туда, где потише.
— Что это еще за оправдания, Дюваль?
Комиссар поднял глаза к небу. Мадам Марнье была в своем репертуаре. И тогда он нарочно подставил телефон под завывающий ветер и проорал:
— Алло? Мадам Марнье! Мадам Марнье, я вас больше не слышу! Здесь шторм! Очень плохая связь!
Он проделал все это, не обращая внимания на ответные вопли судьи, которая тщетно пыталась докричаться до него.
— Я вас не слышу, мадам Марнье, перезвоню позже.
Он сбросил вызов и сунул телефон в карман.
— Комиссар! — завопил издалека Вилье, тоже состязаясь с ветром силой голоса. Он замахал руками и бросился навстречу Дювалю. — Мы его взяли!
— Браво! И где же он?
— В бистро. Его обнаружил садовник с Большой виллы. Парень рыскал вокруг виллы и пытался перелезть через стену. Садовник схватил его и отвел к леснику. Вдвоем они сопроводили его в бистро, потому что думали, вы еще там.
— Он что-нибудь рассказал?
— Нет, но я и не спрашивал, просто глянул на него и убежал, потому что до вас было не дозвониться.
— Он вооружен? Ранен?
— У него при себе был нож. Садовник отобрал.
— Садовник с Большой виллы? Браво. Вы мне не говорили, что там кто-то есть.
— Да, то есть нет, я и сам не думал, что в это время там кто-то есть. Лесник не упомянул об этом и…
— Ладно, — махнул рукой Дюваль. — Поговорим об этом позже. Пойдемте в бистро. Какой, однако, смельчак этот садовник.
— Ну, — сказал Вилье. — Парень-то довольно тощий, да и садовник, скорей всего, не просто садовник.
— Вот как? — удивился Дюваль.
— Как бы там ни было, сложен он как регбист. Дюваль поднял брови. Большая вилла была окутана тайнами. Известно было, что ею уже несколько лет владел какой-то индийский мультимиллиардер, да и только. Никто никогда туда не заходил, никто не знал, что происходит за стенами. Иногда туда прилетали люди на вертолете, хотя на острове, который был охраняемым природным заповедником, пользоваться таким транспортом не разрешалось. Возмущенные борцы за сохранение природы были удивлены, когда в каннской мэрии им сказали, что эти полеты совершались исключительно для профилактики пожаров. Разумеется, это была ложь. Создавалось впечатление, что, после того как виллу и прилегающую к ней обширную территорию продали иностранцу, они превратились в анклав, на который не распространялись французские законы. Но разумеется, с тех пор как мультимиллиардер со своим обширным семейством поселился в Каннах, в город рекой потекли деньги. Не так давно семья женила сына и на несколько дней арендовала целиком каннский отель «Карлтон». По вечерам семьсот гостей веселились в самых фешенебельных местах Лазурного берега, танцевали на специально огороженном для этих целей участке набережной Круазетт, а днем совершали набеги на расположенные по соседству люксовые бутики. В итоге всего за три дня в Каннах и их окрестностях было потрачено несколько миллионов евро. Разумеется, никто не хотел отказывать таким гостям.
Дюваль сделал глубокий вдох и толкнул дверь бистро. Еще на подходе он услышал доносившиеся оттуда возбужденные голоса. На мгновение у него перехватило дыхание. Пахло сыростью, мокрой одеждой, кислым потом и дымом от горящих дров. Окна у барной стойки запотели от множества вдохов и выдохов. Все присутствующие говорили громко и вразнобой. Посреди этого гама сидел хрупкий юноша и смотрел перед собой, уставившись в одну точку. Руки у него были закованы в наручники. Он был одет в низко посаженные джинсы, которые намокли до колен, потертый кожаный блузон и шерстяную шапочку, из-под которой выбивались темные пряди волос. Рядом с ним стоял рюкзак.
— О, комиссар! Как хорошо, что вы пришли! — с явным облегчением воскликнул хозяин заведения. — Тишина! — крикнул он в зал. — Пропустите комиссара!
Но на него никто не обратил внимания.
«А я тебе говорю… Никогда не слышал такой ерунды…» — продолжали галдеть собравшиеся.
— Тихо, черт вас возьми!
