– Мои собратья американцы, спасибо, что присоединились к нам сегодня, – говорит экранный Даггетт. – Я Даггетт Смит, и… и я…
В реальном времени, в реальной жизни настоящий Даггетт говорит:
– Погодите, что?
Он таращится в монитор, а там экранный Даггетт вскакивает из-за стола и с грацией взбесившегося носорога делает пируэт, дрожащим фальцетом продолжая петь песню Сондхайма[10].
– Я ЭТОГО НЕ ГОВОРИЛ! – взвизгивает Даггетт, ударяя кулаком по столу.
На миг ему кажется, что контроль восстановлен: экранный Даггетт тоже стучит кулаком по столу, его красное лицо багровеет, однако вместо, того чтобы повторить слова настоящего Даггетта, экранный Даггетт поет:
– Ла-ла-ла-ла-ла, ЛА-ЛА, ла-ла!
После чего продолжает напевать о том, каким очаровательным он себя ощущает.
– Вырежьте это! – вопит Даггетт.
У него в наушниках раздается голос режиссера:
– Мы вырезали. Десять секунд назад.
У Даггетта начинают дрожать колени.
Экранный Даггетт подпрыгивает и жизнерадостно напевает, а настоящий Даггетт рычит в бессильной ярости и бьется лбом о столешницу. Он гадает, не хватил ли его удар, потом прикидывает, не получится ли спровоцировать удар, чтобы потом объяснить этим случившееся – точнее, то, что до сих пор происходит в прямом эфире.
– Извините, мистер Смит, – говорит режиссер, входя в круг света, отделяющий стол от полутемной студии. Камера установлена позади режиссера, и он, осторожно протянув руку, сдвигает ее вбок, хоть и понимает, что от этого все равно ничего не изменится. На мониторе, как и на миллионах экранов по всему миру, Даггетт Смит по-прежнему приплясывает и поет – хотя настоящий Даггетт Смит лежит грудью на столе и стонет. В Твиттере уже появился и стремительно разлетается по Интернету хэштег #ДаггеттЧувствуетСебяКрасивой. Режиссер нерешительно протягивает руку и касается плеча Смита, промокшего от злого пота.
– Ты уволен, – слабо бормочет Даггетт Смит. – Вы все уволены. Все присутствующие в этом помещении. С вами покончено.
– Да, кстати, раз уж вы сами об этом заговорили, – произносит режиссер. – Все остальные ушли, остался я один.
Даггетт поднимает голову.
– Что?
Режиссер морщится:
– Думаю, они посчитали, что уже лишились работы, и никто не хотел лично вам сообщать.
– О чем сообщать?
– Полагаю, вы теперь тоже безработный.
Спустя час Интернет кипит предположениями и теориями: что же случилось в студии? Завсегдатаи форумов рассматривают самые разные возможности, от нервного срыва до одержимости дьяволом. Какой-то парень из Небраски бегает с сайта на сайт, рассказывая всем, что на самом деле Даггетт Смит был куклой-роботом, сконструированной учеными в качестве антропологического эксперимента. Все сходятся в одном: карьера Смита приказала долго жить. Долгие девяносто три секунды он на удивление мелодично исполнял жизнерадостный хит из «Вестсайдской истории», ставший его лебединой песней, и это было лучшее видео из всех, что когда-либо видел Интернет.
Самому Даггетту требуется больше времени, чтобы принять свою судьбу.
– А что, если нам выступить с заявлением? – спрашивает он.
Язык у него слегка заплетается. Они с режиссером, которого зовут не то Брайан, не то Брендон, нашли бутылку водки, припрятанную в чьем-то рабочем столе, и пьют с тех пор, как несколько часов назад последний выпуск «Правдоруба» поставил на всем шоу жирный крест.
– И что мы скажем? – вопросом на вопрос отвечает Брайан-или-Брендон.
– Что меня взломали, разумеется! – запальчиво восклицает Даггетт.
– Не прокатит. Понимаете, вы говорили: «Меня взломали», после того как запостили твит о бандах евреев-мутантов, обитающих в канализации…
– Да, но…
– А потом вы отправили госсекретарю то электронное письмо, написав, что она похожа на булку с обезьяньей задницей вместо лица…
– Но ведь на этот раз меня действительно хакнули! – вопит Даггетт. – Меня действительно хакнули! Чем еще объяснить такое?! Кто поверит, что я мог… творить
– Знаю, мистер Смит, но вот в чем проблема… – Режиссер умолкает, делает большой глоток водки и встает, оставив бутылку у ног Даггетта. – Всем плевать.
