– Ладно. Если так, то на поле боя сразу подбирай ту, что останется, если кого первого убьют или ранят, – произнес он, адресуя свои слова удивленному его тону Виктору.
Прозвучавшая вскоре команда взводных привела всех штрафников в движение. Один за другим, длинной вереницей, они направились по петляющим коридорам траншей куда-то в сторону передовых укреплений. Прошло не менее пятнадцати минут с начала их следования, но переднего края еще не было видно даже тем, кто шел в авангарде роты. Солдаты других подразделений сразу расступались, пропуская их вперед, тем более, как уже многие в окопах знали, за несколько последних дней в дивизии была сформирована и укомплектована штрафная рота, куда были зачислены все нарушители воинской дисциплины, устава и приказов командиров. Они встречали бойцов данного подразделения словно смертников, которым командование выписало предписание только в один конец, без права вернуться живыми назад. Им не смотрели в глаза. Отворачивались, когда видели их лица. А потом провожали горестными взглядами, иногда обсуждая причины направления в штрафники какого-то отдельного солдата, скорее всего знакомого им, высказываясь о том, что привело его туда, какая на то была причина.
Да и сами штрафники по далеко не радушному приему их роты в окопах еще более глубоко осознавали, в каком положении сейчас оказались и что их приближение к переднему краю не приведет в итоге ни к чему хорошему. Оглядываться назад для них не имело теперь никакого смысла. Мольбы казались полностью бесполезными, а сложившееся положение выглядело совсем уж скорбно.
– Стой! Рассредоточиться по траншее! Первое отделение вперед! Потом второе и третье! Не топтаться! Не высовываться! Передвигаться пригнувшись! Не выдавать свое присутствие противнику! – выкрикивал молоденький лейтенант в короткополой шинели и кубанке.
– За мной, ребята, – произнес солдат-минометчик, назначенный еще с вечера командиром того самого отделения, в которое были распределены разведчик с Виктором.
Он пропустил их вперед, а сам остался на месте, чтобы собрать воедино всех своих подчиненных.
– А почему его взводный на отделение поставил? – спросил молодой солдат.
– Воюет давно. Опытный, – последовал ответ.
– Ты тоже с боевым опытом. И с немалым, – возразил Виктор.
– У меня два класса образование. Я – вечный рядовой. Поэтому и простой солдат. Мне командиром быть не положено, – прохрипел в ответ разведчик и затянулся спрятанной в кулак дымящейся самокруткой с махоркой.
– А он за что в штрафной? – не унимался молодой солдат, зная наперед, что его ушлый в военный делах товарищ наверняка знает здесь все и про всех.
– Выпил после боя лишнего. Ребят погибших помянул. Командир минометной роты ему замечание сделал, а тот послал его куда подальше, – прокомментировал полученную откуда-то информацию разведчик и тут же добавил уже от себя: – А зря. Ротный у них мужик отважный, правильный.
Виктор посмотрел на следующего бойца из своего отделения.
– А этот за что? – прошептал он товарищу, желая узнать причины, по которым в штрафниках оказался еще один его сослуживец.
До этой минуты, озадаченный и подавленный тем, что произошло именно с ним самим, Виктор не интересовался тем, что случилось с другими солдатами в его роте. Не задавался вопросом о том, какие еще могли происходить страшные события вокруг, что влияли на судьбы многих людей, занося их фамилии в списки, составляемые в особом отделе дивизии и вносимые в приговоры военных трибуналов.
– Этот политруку по морде дал за то, что он его трусом назвал после неудавшейся атаки, – кивнул разведчик в сторону невысокого рыжеусого бойца. – Но там было за что. Политрук в его роте говнюк редкостный. Сам никогда в атаку не ходит, а других поучает по первому разряду.
Виктор сфокусировал взгляд на том, о ком говорил его товарищ.
– Тот, – кивнул разведчик на следующего солдата, который стоял у стенки траншеи, – из проворовавшихся обозников. Спер чего-то из армейского имущества и сменять это хотел у деревенских жителей на самогон. Тут особый отдел дивизии и подсуетился.
Указанный им солдат как раз в эту минуту случайно повернулся к ним лицом, что заставило прекратить разговор о нем.
– А высокий за ним, – увлекся разведчик своими пояснениями, – случайно в ногу товарищу пулю пустил, когда трофейный пистолет разглядывал. За это вообще могли и расстрелять. Сначала подумали, что самострел. Это когда сам в себя пулю пускаешь, в мягкие ткани, в руку или в ногу, чтобы в санчасть угодить. Но обошлось. Того в госпиталь, этого в нашу компанию. Но парень боевой. Пистолет в настоящем деле добыл, когда в окопы к фрицам ворвался во время атаки.
– А те, кого вчера расстреляли, их за что? – наклонившись к самому уху разведчика, тихим голосом спросил Виктор.
Солдат сначала задумался, плотно сжал губы. Говорить на эту тему ему не очень хотелось. Но оставить вопрос младшего по возрасту товарища, совсем еще несмышленого бойца, он никак не мог.
