Закончив ответ, Виктор сосредоточил свой взгляд на почти спрятавшемся в темном и мрачном углу землянки Федоре. Тот низко опустил голову и не смотрел на отчаянно сопротивлявшегося напору офицеров товарища. Держать ответ сейчас ему пришлось одному. Его друг упорно молчал, не вмешивался, не брал слова и вообще полностью отстранился от какого-либо участия в разговоре.
Виктор сверлил его взглядом. Надеялся в душе на то, что Федор вот-вот встанет и скажет что-нибудь в защиту товарища. Признается, что в критический момент он сам должен был взять на себя роль командира взвода и либо вести своих солдат вперед, в атаку, либо дать приказ на отход. Но он струсил, сжался в комок, растерялся и повел себя самым неподобающим образом. Именно поэтому Виктор и принял командование взводом на себя. А с его отходом от позиций противника, глядя на его действия, откатываться назад стали и остальные подразделения полка, одно за другим.
– Командир вашего взвода был ранен в бою. Помкомвзвода тоже, – спокойным тоном произнес особист.
– Сержант Васильев, – обратился командир роты к Федору, – приказываю вам разоружить сержанта Волкова и под охраной доставить его в особый отдел полка.
– Есть, – тихо протянул тот в ответ, отчего все находившиеся в землянке офицеры невольно посмотрели в его сторону.
– А от тебя, Волков, – повернулся старший лейтенант к Виктору, – я что-то подобное и ожидал.
Он отошел в сторону, вынул из кармана галифе самодельный портсигар и, доставая из него папиросу, произнес:
– Это же надо так! В полусотне метров от линии обороны врага находился. Под носом она у него была, а он не смог ее захватить. Даже с пустым диском, даже врукопашную. А там своим примером. Да остальные увидели бы это и тоже подхватили бы. Эта высота была бы сейчас наша.
Стоя с дымящейся самокруткой во рту, Виктор угрюмо смотрел на яркое и жаркое, садящееся за горизонт июньское солнце. На нем самом в это время не было никакой амуниции, не было ремня с вечно висящей на нем фляжкой с водой. Были лишь гимнастерка и штаны да ботинки с обмотками. На голове пилотка со звездой, да сержантские погоны на плечах. Из вещей, что он мог взять с собой, при нем оставался лишь тощий вещмешок с нехитрым солдатским скарбом. Да еще лежавшая в ногах свернутая и подвязанная ремешком дырявая плащ-палатка да заношенная и затертая шинель. Возле него стояли в качестве конвойных два солдата с сержантом из взвода особого отдела полка.
Из лесочка к ним направлялся капитан-особист в сопровождении еще двух вооруженных бойцов и следовавших с ними, а скорее ведомых, арестантов, как и сам Виктор, четверых солдат без ремней и амуниции, с вещмешками за спинами.
– Как всегда на расстрел, товарищ капитан? – неожиданно даже для себя спросил офицера-особиста Виктор, с момента собственного ареста почувствовавший полное равнодушие к самому себе, к своей судьбе, к какому-либо собственному будущему, а потому без всякого соблюдения устава обратившийся к старшему по званию, словно к простому прохожему на улице.
– На расстрел, – спокойным голосом после непродолжительной паузы ответил ему тот, как будто подчеркивал, что он так же равнодушен к судьбе любого арестованного солдата, как и сам Виктор.
– Как – на расстрел? – испуганно промолвил один из арестантов, отчего из его рук выпала на землю носимая им на предплечье шинель.
Капитан-особист оценил равнодушный черный фронтовой юмор сержанта Волкова и, сменив строгое официальное выражение лица на легкую ухмылку, которую мог видеть сейчас только тот, снова ответил, искусственно делая строгий тон голоса:
– Только расстрелом можно искупить сейчас вину каждого отдельного нарушителя приказов командиров!
Виктор ухмыльнулся в ответ, отвернувшись в сторону, чтобы его ухмылку не увидели другие арестанты, дабы подыграть понявшему его юмор капитану.
Сопровождаемые конвоем солдаты начали заметно нервничать. Их внезапно усилившееся волнение прервало появление крытого грузового автомобиля, направлявшегося по дороге в их сторону. Охранники засуетились, демонстрируя своими действиями, что машина прибывала к ним.
– Волков, – поманил к себе жестом Виктора капитан-особист.
Они отошли в сторону, в то время как конвойные с арестантами садились в кузов прибывшего грузовика. Боец подошел к офицеру, все еще не приняв строго уставного вида, не застегнув ворот гимнастерки, со сдвинутой на затылок пилоткой.
– Я, конечно, понимаю, сержант, – начал говорить капитан, – что ты добровольцем ушел на фронт в семнадцать лет. Что сейчас тебе еще только девятнадцать. Был ранен уже несколько раз. Звание заслужил. Воевал достойно. В атаки ходил. Смерти не раз в глаза смотрел. Благодарности командования у тебя были.
Виктор невольно начал вытягиваться перед офицером, слушая произносимые им слова.
– И прекрасно понимаю я, – продолжил тот, – что, находясь в считаных метрах от врага, ты не смог больше подняться в атаку, потому как огонь возле тебя был столь плотный, что головы было не поднять.
Он повернулся лицом к бойцу.
