– И товарищей многих потерял в том бою, – начал снижать тон особист. – Дважды атаковать в тот день пришлось, убитых и раненых много было. Только что-то недоговариваешь ты, сержант. Лукавишь где-то. Нутром я это чую. Полагаю, что покрываешь кого-то. На себя всю вину берешь. Как в ноябре сорок второго с ворованной тушенкой.
От сказанного офицером у Виктора опустилась челюсть. Дымящаяся самокрутка упала на землю к его ногам. Таких слов от начальника особого отдела полка он никак не ожидал сейчас услышать.
– Опять за кого-то на смерть хочешь пойти, как тогда? – произнес капитан, глядя прямо в глаза бойцу.
Виктор молчал. Он опустил голову, чем подчеркнул правоту офицера в его словах. В том бою под плотным огнем врага он резко и настойчиво потребовал от Федора взять ситуацию в свои руки, под свой личный контроль, возглавить действия остатков их взвода. Отвести уцелевших бойцов назад, сохранив тем самым им жизнь. Тому нужно было взять на себя ответственность. Рискнуть своим положением. Но он отказался. Возможно, просто растерялся, хотя солдат он опытный, воюет давно. И Виктор сам тогда за него принял решение. Не мог он поступить иначе. Не мог оставить без своего командирского контроля всех тех молоденьких бойцов, кого совсем недавно принял в подчинение и учил воевать, опираясь на свой опыт.
Неужели Федор, когда в расположение их взвода прибыл разъяренный командир роты, потом подошли капитан-особист, штабные офицеры, в то время как сам Виктор занимался транспортировкой раненых бойцов в санитарный пункт, свалил всю вину на него? Не стал ничего объяснять, утаил от них, что струсил на поле боя, что его сковал под огнем врага страх. Он не пытался оправдать действия товарища перед командиром роты, а прямо и просто переложил на него всю вину и ответственность. И когда Виктор прибыл в свою землянку, его уже считали ответственным за срыв атаки. Ему коварно вменили отдачу приказа на отход назад. А уже за ним и остатками потрепанного в бою его взвода начали отходить на исходный рубеж остальные подразделения полка.
– Виноват, – тихо произнес он и начал спешно приводить себя в порядок, застегивать пуговицы на воротнике и поправлять пилотку на голове, как бы извиняясь за свой неопрятный и неуставной внешний вид перед старшим по званию.
– Первый раз встречаю на фронте солдата, который второй раз штрафником становится, да еще едва ли не добровольно, – произнес капитан, нахмурившись, и направился в сторону стоявшей в стороне и ожидавшей его и Виктора машине.
Остановившись у кабины, офицер повернулся и добавил к уже сказанному:
– Или по собственной глупости!
По движению их огромной по численности, почти в две сотни человек, штрафной роты Виктор понял, что, скорее всего, их путь будет завершаться именно на том самом участке фронта, где еще несколько дней назад воевал его полк. Именно там решилась его злополучная судьба, снова отправив его на испытания на прочность. Он шел в пешей колонне таких же, как и он сам, солдат, сержантов и старшин. У каждого был за спиной вещмешок, через плечо свернутая плащ-палатка и скатка. Оружия им еще не выдали, боеприпасов тем более. Колонну возглавлял кто-то из лейтенантов – командиров взводов, ехавший верхом на жеребце. За ними следовала дымящаяся полевая кухня и несколько запряженных обозов с ротным имуществом и всяким фронтовым скарбом.
По мере приближения штрафников к линии фронта, к тому самому участку, где уже воевал Виктор, их встречали попадавшиеся навстречу типичные картины ближнего тыла любого воинского соединения. Тут были обозы с ранеными солдатами, тыловые части с повозками и телегами, машины санитарного батальона дивизионного подчинения, конные и пешие патрули, многочисленные вестовые верхом и пешком, солдаты подразделений связи, что тянули свои бесконечные линии проводов. Какая-то часть всех этих людей равнодушно смотрела в сторону идущей к передовой штрафной роты. Но большинство уже по одному только виду безоружной массы людей безошибочно определяло их принадлежность. Вслед штрафникам и в их сторону в этом случае смотрели уже не просто так, дежурно и буднично. Взгляды в их сторону были полны сочувствия, жалости, и в них чувствовалась полная беспомощность чем-либо помочь этим людям, считавшимся едва ли не обреченными на смерть.
– Принять вправо! – прокричал идущим солдатам штрафной роты сидящий верхом на жеребце лейтенант. – Колонна стой! Привал! Разойтись!
Изнуренные многочасовым маршем штрафники стали разбредаться по лесочку, протянувшемуся вдоль дороги, по которой они сейчас шли. На густой и сочный травяной ковер полетели скатки и вещмешки. В руках измученных людей замелькали фляжки с водой, застучали кремень и кресало, высекая искры для раскурки козьих ножек, защелкали трофейные зажигалки, полились непринужденные разговоры.
– Отставить привал! В одну шеренгу становись! – прозвучала в лесном воздухе через пять минут громогласно произнесенная команда лейтенанта, к этому моменту успевшего спешиться и передать своего коня солдату-коноводу.
