Отмучилась. А с ним было как-то теплее. И вот этот Миша прибился. Тоже немолодой и усталый. Последняя любовь? Непонятно. В себе не разобраться – нет сил, да и надо ли? Любовь – не любовь. Кто её знает, какой она бывает, за каким углом и в какой личине прячется. А так… просто вдвоем всегда теплее. И кажется, что радостнее, и жизнь идёт в новых заботах, мыслях, чувствах. Но идёт, не стоит. Не замерла, не умерла.
Верность… Верность нужна живому человеку, а не мёртвому. Мёртвому уже ничего не нужно.
Но живого полюбить труднее, чем хранить пресловутую верность. Живой брюзжит, сердится, вечно чем-то недоволен. Всё ему неловко, ничем не угодишь. Капает супом с ложки на рубашку, шаркает по полу шлепанцами, сморкается громко. А уж когда болеет! – что и говорить. Ну, как такого полюбить.
Тут и Надюшин муж забронзовеет, обрастет благородной патиной. Она его дважды реабилитирует, вспоминая только светлые минуты их совместной жизни, трижды идеализирует, возводя лучшее в ранг почти нечеловеческой святости. Ну, как иначе? Иначе – двадцать лет пустой жизни. Да и любила ведь она его. А она не могла любить недостойного.
Но как же русскому человеку нравится предаваться скорбям всей своей душой… Боже праведный, как же нравится! Наслаждается своей стойкостью, умением «хранить верность». И добро бы вокруг были люди всё сплошь недостойные, а то ведь и приличным отказывают. И от других требуют того же. Собой любуются, упиваются блистательной позой, а тех, кто пытается поступить иначе – казнят резким словом, приглушенным шиком по углам.
Да не стойкость всё это. Не стойкость. Не мужество, а гордыня. Самолюбование из разряда «смотрите я какой».
Это в любви стойкость нужна. Это любовь – труд. Труд понимания, прощения, приятия. Вот такого несовершенного. Кривенького и косенького.
Но нельзя же себя заставить полюбить. Нельзя. А вот попробовать можно. Может, сердце-то и не так глухо? Может, ждет шанса? Ведь по сути человек без любви – мёртв.
Но вернемся к верности, великой, всепоглощающей.
19 век. Она молоденькая, хорошенькая, почти девочка. Он – блистателен, умен, образован, полиглот, старше на шестнадцать лет. И очень кстати богат и знаменит. Несколько месяцев брака – и вот он убит. Она – безутешная вдова. Всю оставшуюся жизнь ходит к его могиле. Каждый день. Продолжает жить лишь им. Он недосягаемый идеал. Справедливо, что и говорить. Не осуждаю. Это в конце концов её право. Её выбор. Но моё сердце так верит, что он её любил. И что, как следствие, меньше всего хотел, чтобы она была несчастна. И в моём воображении рисуется картина того, как он, записавшись на аудиенцию ко Всевышнему, топчется робко возле, шепчет на ухо: мол, Господи, пошли ей достойного мужа, она так несчастна, так хочет иметь детей, пошли, а?
И вот уже мчится к ней князь, достойный и ослепительный. Но, увы, отказ. Она верная. А он там, на небесах, рвет на себе невидимые волосы, хочет, чтобы просохла мокрая от слез подушка, чтобы она позволила наконец себе стать счастливой. Ну, не может же он ей в самом деле крикнуть отсюда, что он не против её радости, что это не исключает их чувств, что сердце человечье может вместить в себя еще одну любовь – всё лучше, чем безлюбье. И свои дети лучше, чем девочка, подаренная братом, в ужасе глядевшем на тоскующую сестру, добровольно лишившей себя радости материнства.
И вот уже он, тот кто раньше был её мужем, снова идет в небесную канцелярию. И просит дать ещё один шанс.
И снова скачет князь ё и снова отказ. Кажется, вот пошли ей сейчас Господь его самого – ну, будь такая возможность, но только в другом телесном обличии, то она бы и его самого не приняла бы. Ей нужен только такой, как был. Точка в точку.
А какой он был? Что можно узнать за несколько месяцев брачной жизни? Вероятно, многое, но и почти ничего. Он для неё (что вполне естественно) некая восторженно – парадная картина.
Нам нравятся подобные истории. Мы примеряемых их на себя, любуемся, тешем гордыню или осуждаем тех, кто поступил иначе.
Да, жизнь людей в 19 веке совсем не то, что нынче в квартире, где за стенкой чья-то мамаша капризничает. И оттенки отношений других людей сокрыты от нас, спрятаны глубоко внутрь. Любит – не любит – вечный ребус, в котором нам со стороны уж точно ничего не понять.
17. Поздняя любовь
Кажется, даже на смертном одре передо мной всё так же будет витать этот коричневый костюм.
Можно ли выдумать что-либо более несуразное? Создало ли человеческое воображение что-то глупее? Наверное, только коричневый кримпленовый костюм из далекого советского бытия. К слову сказать, подобный носила соседка. Носила долго, наперекор моде. Коричневый. Кримпленовый. Пиджак с громадными резными лацканами, похожими на половинки листа монстеры. И юбка двухклинка, легкий клеш к низу.
Но тот костюм, с которого я начала, был мужской. Костюм моего преподавателя по теории литературы Андрея Борисовича.
