В нем (в А.Б., а не в костюме) сошлось всё, что я не любила в мужчинах, как говорят «не мой психотип»: высокий рост, худоба, бледность лица и рук, облетающая шевелюра и бородка с усами «а-ля Феликс Дзержинский». Последней каплей был костюм, или нет, все-таки первой. Потому как из центра нашей громадной лекционной аудиторией, где я сидела, согнувшись над тетрадкой с конспектом, он был виднее остальных деталей.
Андрей Борисович был престранный тип. Почти никогда не улыбался, но при этом, несомненно, остроумен, довольно ироничен, слегка желчен. Когда было ему смешно – он фыркал, как ёжик, куда-то там в свои усы: фы-фы.
Читая лекцию важно расхаживал, заложив руки за спину, от чего казался ещё более сутулым, чем был на самом деле. И эти расхаживания были довольно размеренны и скучны, как почти у любого лектора. Но тем не менее было заметно, что ему нравилось нравиться (да простится мне эта милая тавтология). Он неявно, но всё-таки красовался, очень точно, почти расчётливо, шутил. Но предмет преподавал с математической ясностью.
Отдавая должное (хотя, нет, вру, тогда я этого не понимала!) его преподавательскому таланту (знания он вколачивал точные и прочные – и всё, как мне казалось, довольно безболезненно), понимая, что он хороший специалист, я его не любила.
И когда Ленка Аверина, моя сокурсница, заходясь от восторга, произносила его имя, я недоумевала: «Ну, А.Б. как А.Б… Подумаешь… ничего особенного. Не искрометен, дурно одет, слегка скучен.»
И вот прошло двадцать три года. Боже! Как один день, мы сидим в кафе с Катей Кирюхиной, моей дорогой сокурсницей, у которой я спала на коленях под столом на истории КПСС, потом вязала ей свитер (не кпэсне, конечно, Кате!). Мы сидим в кафе, и я ловлю себя на том, что вот уже добрых полчаса с упоением рассказываю ей об А.Б., как будто он не общий наш преподаватель. А она, такая тихая, вежливая и внимательная, слушает мой восторженный захлёб: ах, какой он был; как на первой контрольной я плакала от бессилья, что не могу справиться; что по сути ушла от него с тремя чемоданами знаний; что вся теория литературы лежит во мне слоями, как праздничный пирог.
«Я обожаю вас, Андрей Борисович!» – вопию я шепотом, чтобы другие посетители кафе не оборачивались. Катя улыбается той самой улыбкой, какая бывает только у людей, объединённых общими воспоминаниями.
Боже! Сколько лет порой нужно человеку, чтобы всего лишь просто понять некие события из его же собственной жизни.
И теперь милейший, ныне давно покойный А.Б., который казался нам, тогдашним первокурсникам, жутким стариком, а по факту был на добрый десяток лет моложе нас нынешних, милейший А.Б., именуется моим «любимым мужчиной». И это великолепно.
18. Остановка
Он выплыл из проулка тихо и почти незаметно. Маленький, худенький в черной куртёжке с накинутым на голову капюшоном – обыкновенный мальчик.
– Вы 16-й ждете? – спросил он, глядя снизу-вверх.
– Да, – ответила она, ставя на землю сумку, набитую продуктами.
– А вы в новый район едете?
– Да, а ты?
– А я друга жду. У меня друг в новом районе живёт.
– Хорошо. Вы с ним, наверное, в одном классе учитесь?
– Да, а как вы узнали?
– Догадалась.
– О! Какая вы.
– А-то. Я такая, – засмеялась она. – А вы во втором или третьем учитесь?
– Во втором.
– Ясно.
Постояли. Помолчали.
– А я туда, в новый район, к другу часто хожу. А ща он ко мне едет.
– И тебя туда одного отпускают? Ведь далеко же?
– Конечно, отпускают. Только я не тут, а по Институтской улице хожу. Тут близко, всего пять минут.
– Да нет, здесь не пять. Если быстро, то двадцать минут идти.
– Я за пять дохожу, – не без гордости настаивал мальчик.
– Не может быть, – ввязалась она в спор. – Я сама несколько раз ходила. Двадцать минимум. Ну, ты за пятнадцать смог бы. А так честное слово – двадцать!
– Нет, я за пять! Точно за пять! Я засекал, – убеждал мальчик.
И она, спохватившись, что спорит с ребёнком и что в сущности все эти минуты ничего не решают, сказала:
– Значит, просто у тебя есть крылья.
– Да нет у меня никаких крыльев, – искренне удивился мальчик. – Откуда они. Вот ещё.
– А дай я потрогаю. Есть или нет.
Он доверчиво шагнул ей на встречу, и она, обняв его правой рукой, погладила по спине.
– Видите, нет.
– Есть. Есть. Просто ты их сейчас спрятал, – засмеялась она.
– Шутите.
– Нет. У всех есть крылья, но не все умеют летать.
– А я?
– Ну, если ты до нового района за пять минут добегаешь – то точно умеешь! – убежденно ответила она.
Он весело засмеялся. Весь засмеялся: и глаза, и веснушки, и курточка…
– А вы в новом районе на Просвещения живете?
– Да.
– А какое у вас Просвещения?
– У меня дом 13.
– Не может быть, – удивился он снова весь: и глазами, и веснушками, и курточкой… – Мой друг тоже в 13!
– А корпус какой?
– Три.
– А у меня – один.
– Жаль, – как-то слегка разочарованно ответил он.
А почему жаль, для неё так и осталось загадкой.
– Ой, друг мой едет! – радостно вскрикнул мальчик, и кинулся через дорогу.
К остановке на противоположной стороне приближался автобус. И на нём ехал неведомый друг с улицы Просвещения, дом 13, корпус 3.
