«Май 1920 г. Комсомольский актив деревни Чуга — нашему вожаку перед отправкой на фронт.
Где-то он видел похожую фотографию. Но где? Где?.. Дома! В рамке под стеклом. Но там был отец, правда, без знамени.
Рука дрожала, карточка прыгала. Он сунул фотографию сначала в карман галифе, но, вспомнив, что отец очень берег свою, осторожно переложил в нагрудный карман…
А ведь Вадов с отцом — ровесники. Ему сейчас шел бы сорок первый. Наверное, он так же относился к подчиненным, к людям. Командовал, воевал, делился последней коркой хлеба… И вел вперед.
В кабине Владимир отдал фотографию Вадову. Интересно, с какого года он в партии?
Вадов внимательно рассматривал фотокарточку, словно видел впервые. Потом тихо сказал:
— Спасибо! — И, дав газ, решительно добавил: — Даешь Перекоп!
Будто боясь надсадить двигатель, медленно развернул бомбардировщик и так же медленно порулил к берегу. Притормозив и снова развернувшись, дал мотору максимальные обороты. Мотор заревел громко и пронзительно, точно ему сделали больно. Дымовой завесой за самолетом вздулось клубящееся, бегущее облако снежной пыли. Бомбардировщик, вздрогнув, тронулся с места, а затем, волоча снежный хвост, рванулся, с каждой секундой все больше и больше набирая скорость. 40… 50… Дрогнула стрелка указателя скорости, поползла по шкале. Уже с первых секунд разбега Вадов почувствовал, как трудно выдержать направление: работающий левый двигатель всей силой тяги разворачивал машину вправо. И Вадов, стиснув зубы, давил на левую педаль, удерживая рулями самолет на прямой. 60… 70… Выдержать направление! Выдержать! 80… 90… Мелькнули темные пятна выброшенного из самолета оборудования. Проскочили середину озера. Темная полоска леса, секунду назад казавшаяся далеко, растет на глазах, стремительно надвигается…100! …Пора!
Еле уловимым движением штурвала Вадов приподнял нос самолета. В ту же секунду бомбардировщик, оторвавшись ото льда, вновь коснулся его колесами.
Пот струился по лицу, заливал глаза, щипал шею. Взлететь! Только взлететь! Во что бы то ни стало взлететь! 105! …110! …115! …120! Надрывно гудит мотор, будто выбивается из последних сил, мчится самолет, подпрыгивая и сметая наносы снега, а оторваться ото льда не может.
«Оторвись! Оторвись!» — твердит Владимир, облизывая пересохшие губы. Глаза его, темные, расширенные, немигающие, застыли на береговой черте. Впереди — ровное снежное поле. За ним — стена леса. Что-то задерживает самолет. Нос клонится вниз. Снег! Вадов резко убирает газ. Обрывается звенящий рев. Тишина ударяет в уши. С подвывом, пронзительно скрипят тормоза. Стрелка валится на нуль.
— Что случилось?
— Не везет нам, Володя, — хрипло дыша, ответил Вадов. — Снег убирать придется… Полосу делать.
Владимир закрыл глаза: «Когда все это кончится?..»
Молча рулили назад.
— Ты не расстраивайся, всего каких-нибудь 800—1000 метров, не больше. Да и снег неглубокий.
Чистили полосу шириной метров пятнадцать. Толкая перед собой моторные капоты, сгребали снег от осевой линии в разные стороны. Вадов спешил. Взлетать ночью в темноте гораздо сложнее, чем днем. Первые сто метров работали вровень. Владимир изредка поглядывал на Вадова. Лицо округлое, нос небольшой, прямой, брови густые, черные, глаза поблескивают.
— Что с тобой? Не видал меня, что ли?
— Да нет, просто вспомнил отца. Чем-то вы похожи…
— Многие сейчас одинаковы и похожи… В этом наша сила, что походим друг на друга.
Вадов стал понемногу обгонять Владимира. Тот, чтобы не отстать — заедало самолюбие — работал со злостью. «Ведь не железный же он?.. Вдвое старше меня. С утра ничего не ел… До войны, говорят, работал в ГВФ[2], летал в Заполярье. Больше сотни боевых вылетов! Доброволец, с первого дня войны, как и отец. И роста они одного, среднего».
Владимир напрягал все силы. С ожесточением он наваливался на капот, но разрыв между ними продолжал расти. «Работать! Работать! — приказывал он себе. — Ты вовсе не устал. У тебя полно сил!» Он верил, что если внушить себе эту мысль, подчиниться ей, то никакой усталости чувствовать не будешь. Работать! Но Вадов уходил все дальше.
Владимир недобро поглядывал в его сторону. «Понятно! У него меньше снега, поэтому он вырвался».
Словно подслушав его мысли, Вадов оглянулся, направился к нему:
— Иди туда, Володя, а я здесь…
