В своё время нам страшно повезло, что литобъединением руководил Николай Яковлевич Мережников. Он ввёл принцип литературной учёбы. При обсуждении были исключены оценки типа “а мне нравится”, позиция: “Я сегодня тебя похвалю, а завтра – ты меня”. И в то же время не было такого, что “затоптать”. Шла придирчивая, но доброжелательная работа. Мы вместе искали и предлагали свои варианты: как “довернуть” сюжет обсуждаемого стихотворения, доработать строфику. (После оказалось, что в главной литературной школе страны – Литературном институте – работа над стихами построена по этому же принципу!)
Помню, как Мережников, готовя стихотворение “Шуга” для журнала “Урал”, изменил мою строчку на свою: “Настынет в заберегах лёд”. Я и слова-то такого – “забереги” – не знал. Можно было на дыбы подняться: “Не моё!” Но я-то понимал уже, что это – рука мастера! Причём – настроенного со мной на одну “частоту”, так что стихотворение от такой правки только выиграло. Много лет назад ещё совсем юный Устюгов, читая моё новое стихотворение, посоветовал заменить строчку “Выцвели глаза у старика” на более ёмкую: “Вот и посошок у старика”. Я прислушался. А сколько лет мы с тобой, Буйносова, на одной “волне” работаем?! То я тебе интересный “ходок” или строчку подсказываю, то ты – мне. До сих пор благодарен тебе за стихотворение о деревенских церквях. Если помнишь, по твоей подсказке я сумел как бы с высоты и со стороны, более масштабно взглянуть на эти церквушки:
Суровый редакторский нрав Каплунова становится более понятным, когда узнаёшь, что ещё в юности этот Цезарь поставил перед собой цель: ни много ни мало – прибавить имя никому не известного города Каменск-Уральский к поэтическому полю России, сделать это имя узнаваемым.
«Был у нас дома ламповый приёмничек. На шкале написано: “Москва… Париж… Лондон”. (В войну эти приёмники заставили сдать, а после войны вернули.) И вот каждое утро оттуда бодрым голосом объявляют: “Говорит Москва”. Я маму спрашиваю: “А почему только Москва говорит? Почему наш Каменск не говорит?” Так мне было обидно за свой город. И потом, когда мои стихи стали публиковать в “Литературной газете”, в “Литературной России”, в журнале “Юность”, я всегда требовал, чтобы рядом с моим именем обязательно указывали: “Город Каменск-Уральский”».
(А теперь представьте картинку. Торжественный голос Левитана каждый час сообщает по радио о том, что в космосе – советский космический корабль с третьим космонавтом на борту. И каждый раз после этого на весь Союз читают стихотворение молодого каменского поэта Юрия Каплунова, которое так и называется – «Третий». Оно было написано и отправлено в «Комсомольскую правду», когда о третьем полёте человека в космос мы только мечтали. И вот – свершилось! А журналисты газеты и радио в тесной связке работали, и готовое стихотворение «в тему» у кого-то под рукой оказалось… Словом, в то утро Каплунов проснулся знаменитым.)
Элемент удачи – одна из важных составляющих на пути к известности многих творческих людей. Каплунов – не исключение. В алюминиевом техникуме ему повезло на преподавателя литературы, сумевшего оценить молодое дарование; в армии – на офицеров, не только разглядевших поэтический талант солдата, но и благосклонно разрешивших ему выступать на местном телевидении (причём – в гражданской одежде). Позже Юрий Михайлович скажет об армейском отрезке своей жизни так: «Многие мои сверстники считали эти три года потерянными. А для меня это была интересная и полезная творческая командировка. Её результат – стихи об армии».
Но самой первой, самой главной своей удачей, определившей будущие успехи, поэт считает влияние семьи, в которой вырос.
«В 1943 году строительный трест отца из Ленинграда эвакуировали на Урал. (Отец был начальником эшелона.) Так семья попала в Каменск, где я и родился за несколько месяцев до конца войны. Мама и старший брат жили мыслью, что разрешат вернуться. Однако партийного отца не отпускали. А в 1947 году выяснилось, что наша уцелевшая при бомбёжках квартира уже занята.
Мы остались в Каменске. Но некий особенный “привкус” Северной столицы чувствовался всегда. Домашние постоянно вспоминали про тамошние музеи и театры, рассказывали, какие спектакли смотрели, кто тогда играл. (Кстати, когда я однажды приехал к сестре отца в Ленинград, она первым делом позаботилась о пополнении моего интеллектуального багажа – мне были приготовлены билеты во все театры и музеи города.)