Семья у нас была читающая. Мама читала даже за обедом. Чтение было любимым занятием и у старшего брата. В эвакуацию смогли взять с собой только то, что уместилось на саночках. И родители в числе самых необходимых вещей привезли… книги Гоголя в старинном оформлении и толстенную подшивку “Огонька” за 1936–1939 годы… Получив свою первую зарплату, брат сказал: “Мама, давай купим Пушкина”. Это было чудесное, ещё довоенное издание, с шикарными иллюстрациями, переложенными папиросной бумагой. С него семья начала восстанавливать домашнюю библиотеку, потерянную в войну. В такой обстановке я не мог не пристраститься к чтению.
Как многие в те годы, я стал “копить” открытки – цветы, портреты актёров… Брат посоветовал: “Не разбрасывайся. Выбери какое-то одно направление – например, открытки с репродукциями картин известных художников. И интересно, и полезно”. И я так этим увлёкся, столько собрал репродукций, что потом преподаватель искусствоведения в Литературном институте удивлялся: парень из провинциального города разбирается в живописи лучше, чем студенты из самой столицы. Я с первого взгляда определял: “Репин… Крамской… Куинджи… Левитан… Прянишников… Корзухин”.
Когда я перешёл в седьмой класс, преподаватель географии предложил нам совершить поход по Уралу. Нужны невеликие, но всё же – деньги. А их надо изъять из семейного бюджета. Слышу, как отец с матерью разговаривают на кухне: “Давай уж отправим его. Парень стихи пишет. Может, ему пригодится”.
Первые стихи я начал придумывать, когда ещё не умел писать. Записывала их мама. Позже, увидев, насколько серьёзно это моё увлечение, отец подарил мне на день рождения роскошнейшую по тем временам вещь – авторучку».
…Домашнее воспитание дополнили занятия в литературном объединении, куда второклассника Юру Каплунова привёл за руку отец. Когда Николай Яковлевич Мережников посоветовал Юре писать стихи о природе, он не мог и представить себе, в какую страсть превратятся вскоре первые попытки воспитанника исполнить его совет. Походы за берёзовым соком, за грибами, ночёвки у костра в палатках и под открытым небом. На Урале, на Кавказе, на Памире. Природа – благодатнейшая тема, где поэт Каплунов в полной мере отыгрался за обидное отсутствие таланта к рисованию. Сочными мазками слов изображает он теперь всё то, что не в состоянии нарисовать кистью. Чего стоит строчка: «…Лишь светит над холодной пашней желток соломенной копны»!
И всё-таки, на мой взгляд, самое мощное, самое лучшее из всего написанного Каплуновым – о войне. Война, война… Живёт в нас и мучает нас эта горькая и грозная муза нашего поколения.
«Всё про ленинградскую блокаду знал я – до слезинки – наизусть», – годы спустя напишет поэт Каплунов, никогда не видевший военного Ленинграда. Война для него – это его, тогда ещё пятилетний, брат, вывезенный из осаждённого города дальней родственницей в эшелоне со школьниками. В том самом эшелоне, который разбомбили по дороге. И это – подвиг матери, которая не поверила, что сын погиб, и пешком, через линию фронта прошла весь путь по следу того эшелона. Прошла, нашла сынишку уже в немецком тылу и на руках принесла обратно в блокадный Ленинград. И это – умерший от голода дед, и суп из столярного клея, который ела тогда семья (дед был столяром), и слабеющий голосок брата, который уговаривал отца: «Давай, я сегодня съем твой хлеб, а завтра ты – мой», и «поленница» белых замёрзших трупов напротив окон дома, возле школы-госпиталя…
На мой взгляд, именно война и есть то главное, что с детства горело в душе поэта, свербело, царапалось в его мозговых извилинах, пока не вылилось в мощные строки:
ТАК увидеть, ТАК оценить и ТАК масштабно показать огромный, трагический срез мировой истории, как это сделал Каплунов в стихотворении «Летосчисление», удалось далеко не многим поэтам нашего поколения. Чтобы написать ТАК, мало быть профессионалом. Надо ещё всем сердцем ощутить, понять, прочувствовать искалеченные войной судьбы.