Меня душат слезы — несмотря на показной оптимизм, я не догадываюсь даже, что мой бедный папа пережил в ранней юности. Судя по рассказам Варвары Степановны, папа был влюблен в маму с четвертого класса, но та вечно динамила правильного и чистенького отличника. Он не сдавался, самосовершенствовался и рос над собой, и все же добился взаимности. Но бурный роман закончился скандалом, встречами со мной по строго установленному мамой графику и… шокирующим открытием относительно того, как мама со мной обращалась. Бабушка и отец не посвящали меня в детали той страшной истории. Они были правы? Или все же были обязаны это сделать?
Завеса тайны приоткрылась только благодаря Спириту, но теперь мне многое стало понятным. И я, в сотый раз перечитав его пронзительный стих, пишу:
Пока я перевариваю прочитанное и пытаюсь унять накатившее головокружение, вдогонку он присылает:
Я снова задумываюсь: в какой из моментов и почему у меня получилось нарушить естественный ход вещей и повторно призвать Спирита, но мозг неизменно вскипает. И я делюсь тем, что по-настоящему пугает и гложет:
Лиза в потемках крадется в комнату, и я едва успеваю спрятать телефон под подушку.
Я сделала сестре больно — намеренно и впервые в жизни. Но удовлетворения не получила, и душу кислотой разъедает вина. Все же, жестокость не в моем характере, значит, Спирит прав — кроме внешности, от матери я не взяла ничего.
На глаза наворачиваются слезы облегчения, и я с жаром шепчу в темноту:
— Извини. Лиза, я не хотела тебя обидеть. Мы сделаем этого придурка Фантома, вот посмотришь! Я заставлю его пожалеть о содеянном.
Но в ночной тишине раздается лишь тяжкий вздох и шуршание одеяла.
29
Экзамены в художественном колледже сданы, сегодня у Лизы начинаются пленэры, и я специально просыпаюсь пораньше, чтобы пожелать ей удачного дня. Тогда же и выясняется, что моя безобразная выходка не прощена — ни проронив за завтраком ни единого слова, Лиза быстро одевается, берет этюдник и складной стул и хлопает дверью.
Ситуация по-настоящему меня беспокоит. Сделав ей больно, я сделала больно себе… Папа, с детства внушавший простую истину о том, что к людям нужно относиться точно так же, как хочешь, чтобы те относились к тебе, оказался прав на двести процентов. И пусть он сейчас далеко, но, из-за последних потрясений, стал мне еще дороже и ближе, тогда как мысли о матери снова отодвинулись на ненужные задворки памяти и вызывают лишь сожаления.
Я виновата перед Лизой и сопереживаю ей всем сердцем — сама недавно побывала в ее шкуре и чуть не задохнулась от боли при виде той идиотской фотографии Шарка и долговязой. И я готова хоть сейчас бежать и мстить этим подлым, заносчивым типам за Лизу, но прекрасно осознаю, что закуситься с ними в открытую у меня нет ни сил, ни возможностей.
Пью остывший, безвкусный чай, жую твердый сыр и крепко задумываюсь над происходящим. За считанные дни моя жизнь круто изменилась, и еще круче изменилась я сама. Тоска ушла, вернулись решимость и присутствие духа, и по нейронам курсирует искрящееся, гудящее электричество. Я не могу сидеть на месте — в четырех стенах муторно и тошно, и я вот-вот взорвусь от незаданных вопросов и потребности в дельном совете.
Хорошо, что Спирит забрасывает чат дурацкими сообщениями по типу: «Я на блошином рынке. Какой худак интереснее?» и демонстрирует ярко-оранжевую и кислотно-зеленую толстовки, или: «В свободное время я подрабатываю курьером. Смотри, в какую местность меня занесло!» и присылает загаженный пустырь за богатыми домами местной элиты. Вероятно, в том коттедже живет лицемерный Шарк — в его характере хвалиться броским фасадом, за которым скрывается грязная, похожая на помойку сущность.