Получается, Нимрод прав, думает она, я не умею быть наедине с собой. Но, если уж на то пошло, а зачем мне? Сказано же: “Не хорошо быть человеку одному”[5]. Внезапно она задумывается, ждет ли ее все еще Нимрод. Не может же быть, чтобы еще не прошло полчаса. В этом месте что, вообще нет часов?! Пока что ей хотя бы удается думать беззвучно. Сама она часы не носит, поскольку убеждена, что подходят они только для тонких запястий, – еще один комплекс, который она годами хранит в себе. Ноа смотрит на руки других участниц. Ни у одной нет часов. Эта секта борется с концепцией времени? Ей мерещатся жидкие часы в стиле Дали на стене, часы с кукушкой на дереве, песочные часы в цветочном горшке и водяные часы в искусственном пруду. “Хочешь, подарю часы?” – спросила она Омера Бергера во втором классе и укусила за руку, когда тот согласился. На руке появился круглый след от укуса, и оставалось только дорисовать стрелки. Омер тогда не наябедничал, а поднес руку к глазами и сказал: “Ого, уже четверть двенадцатого!”
“Это то, что здесь будет происходить? – спрашивает Ноа у своего возбужденного подсознания. – Флэшбеки из начальной школы?”
Ноа злится, что не выяснила, где они здесь спят, с кем она в комнате, есть ли душ, и не задала еще миллион важнейших вопросов, которые прямо сейчас приходят ей в голову.
Беременная ходит по кругу. Та, что с косой, делает растяжку. Девицы забились в угол, и одна из них горько плачет. Уже? – удивляется Ноа и, воспользовавшись общей миграцией, подбирается поближе к Яэль и, когда никто не видит, шепчет ей на ухо:
– Который час?
Вместо ответа Яэль прикладывает палец к губам. Ноа колеблется мгновение и снова спрашивает одними губами:
– Ко-то-рый час?
Мягко, но решительно Яэль отводит Ноа в боковой дворик.
– Это не наказание, просто побудь немного одна, а потом возвращайся к нам, – говорит она тихо и подводит ее к песочнице с гравием и несколькими большими камнями. – Это японский дзен-сад. Предлагаю тебе сесть перед ним и отправиться в путешествие, используя только зрение и сознание. Представь, что ты муравей и пробуешь взобраться на этот камень, снизу вверх. Не торопись, обрати внимание на все изгибы, ложбинки, двигайся по щелям, постой на краю камня. В общем, попробуй отключить голову.
Яэль уходит и оставляет ее одну. Больше двадцати лет, как Ноа закончила школу, и вот ее снова выгнали из класса. Стыд заполняет ее, и Ноа съеживается до размеров муравья, смотрит на голубое небо и не видит ничего, на чем можно остановить взгляд. Она разглядывает одноэтажный дом с деревянными ставнями и черепицей. Дом кажется ей плоским, как картинка пазла, которые она никогда в жизни не складывала.
Под впечатлением от мультфильмов Миядзаки, которые любит Нимрод, на бат-мицву Габриэлы они всей семьей поехали в Японию. Дочка большую часть путешествия переживала, что пропускает занятия по виолончели. Ноа же вспоминает, что в какой-то момент была там счастлива – когда они в городе Нара кормили оленей, свободно бродящих между храмами. Момент этот закончился вместе с крекерами, и тогда эти мелкие стяжатели стали гоняться за ними, а один даже оторвал у Ноа карман джинсов. С тех пор она ненавидит этих бэмби.
Глядя на японский дзен-сад, Ноа вспоминает, что в Токио они видели пожилых людей, вот так же сидящих перед большими камнями. Она тогда не поняла, что они делают, но помнит, как стала “озвучивать” мысли одного из них. Нимрода это рассмешило, а вот Габриэлу нет.
От этих воспоминаний ей становится грустно. Я с тех пор постарела, думает Ноа, хотя это было только четыре года назад. Чтобы стряхнуть навалившуюся тоску, Ноа начинает восхождение.
Первая задача, стоящая перед маленьким муравьем, – это перебраться с гравия на камень. Ноа представляет, как она шевелит усиками, разминает тонкие лапки, снабженные на концах крошечными клешнями, цепляется и подтягивается. Она пытается сообразить, как перебраться от зацепки, на которой она висит в своем воображении, к следующей, кажущейся такой далекой. Ноа застревает, повиснув почти над самой землей, и только спустя пару минут замечает еще один выступ, за который можно ухватиться и продолжить путь.
Воображаемое скалолазание неожиданно потребовало значительных усилий, и на белом платье проступают пятна пота. Воздух вокруг становится колючим и резким, как на вершине горы. Ноа представляет, как она добирается до одного из выступов и как греется на нем в редких лучах солнца, будто беззаботная ящерица. Свободная и спокойная.
– Простите…
Та, что трясет Ноа, напоминает несостоявшуюся монахиню – видимо, из-за белого фартука на талии, правда, пурпурно-оранжевые пятна соуса на нем выдают повариху. Ноа лежит, и с ее ракурса видны выступающая челюсть, много зубов и одна бровь.
– Что случилось? – Ноа поднимается. Ноги окаменели от холода. Паника на ее лице сменяется смущением. – Я заснула?