– Есть, – коротко ответил тот и, посмотрел на Абрамова, ожидая его команды. Виктор нагнулся и поднял стоявший у ног Марченко ручной пулемет и направился выполнять команду. Вслед за ним двинулись его бойцы и отделение саперов. Позади, кое-как волоча ноги под тяжестью коробок с пулеметными лентами, плелся Петровский.
– Виктор! – обратился он к нему. – Все время хочу спросить тебя, ты еще не жалеешь, что подписался под эту войну?
– В каком смысле подписался? – спросил его Абрамов.
– Ведь мы тогда все, в том числе Павлов и Лавров, могли отказаться от всего этого. Просто встать в позу и заявить, что никуда не поедем, и не подписывать эти дурацкие бумаги о том, что хотим исполнить свой интернациональный долг.
– Не знаю. Сначала вроде бы и нет. А вот когда убили Павлова, а затем Лаврова, стал задумываться, для чего я здесь?
– Скажи, Абрамов, правда, что ты отказался выполнить приказ одного майора и не стал расстреливать раненого моджахеда?
– Правда.
– Говорят, что этим отказом ты сильно обидел майора, да и наш командир был не в восторге.
– Слушай, Петровский! Знаешь, мне плевать на этого майора и на восторги нашего командира. Я никогда бы себе не простил, если бы выполнил тот приказ.
Они замолчали. За спиной Абрамова, по-прежнему тяжело вздыхая, шел Петровский.
– Абрамов, а правду ребята говорят, что ты с командиром схлестнулся между собой из-за бабы?
Виктор резко остановился и Петровский врезался в его спину.
– Вот что, Леша! Если ты еще хоть раз произнесешь имя этой женщины или этот солдатский треп, я тебя просто удавлю. Есть вещи, не подлежащие обсуждению, тем более, если они сугубо личные.
– Понял, – ответил тот и замолчал.
***
Абрамов долго пытался в темноте выбрать хорошую позицию для пулемета, хотя знал, что это сделать очень сложно, а может быть, и бесполезно, так как все равно не сможет определиться с сектором обстрела. Таская камни, он старался, по возможности, создать какую-то защиту для своего бренного тела. От этой довольно нелегкой работы он изрядно вспотел.
Поставив пулемет на сошки, Виктор положил гранаты и автомат около себя. Шум все нарастал и нарастал оттуда, где-то вдали мелькали узкие полоски света. До них было еще сравнительно далеко, но снова защемило сердце.
«Неужели это мой последний бой?» – подумал он.
В страхе отбросив эту мысль, он попытался думать о чем-то другом, но снова с испугом осознал, что думает о смерти.
«Эх, Марченко, Марченко, и зачем ты только рассказал мне об этом приказе. Лучше бы я не знал о нем. Теперь у меня три мысли в голове: дом, Татьяна и страх перед смертью», – с сожалением подумал Абрамов.
Рука машинально стала шарить по земле. Он нашел пять коробок с пулеметными лентами.
«При хорошем бое хватит на пятнадцать минут. Много это или мало, покажет бой», – подумал Виктор, пододвигая ближе к себе цинк с патронами.
Он вспорол своим кинжалом цинк и стал разрывать бумажные пачки с патронами, высыпая их в коробку. Шум движущейся колонны нарастал с каждой минутой. С этим шумом росло и нервное напряжение. Абрамов поднял голову и постарался рассмотреть в белесом тумане колонну, но ее еще не было видно. От места засады до границы было вообще ничего, километров десять, если не меньше. Он представил состояние солдат, сидящих в машинах. Наверняка, многие из них уже праздновали победу и радовались жизни.
«Нет, ребята, – подумал Абрамов и передернул затвор пулемета, – пока мы здесь, Пакистана вам не видать, как своих ушей».
Он занял удобное положение и снова до боли в глазах стал смотреть на дорогу. Вот и дозорные побежали в нашу сторону, размахивая руками. Один из них упал около него и прошептал:
– «Замок»! Машин сорок или около того, короче, тьма….
– Беги, доложи командиру, – так же шепотом приказал Виктор ему.
Боец вскочил и, словно сайгак, понесся в сторону командира. На востоке начало светать. Солнечные лучи, разорвав серую пелену утреннего тумана, окрасили вершины гор золотистым цветом. Туман пополз с гор и накрыл не только их позиции, но и колонну бывших правительственных войск. Земля начала жалобно дрожать под тяжестью могучих машин. Если вам кто-нибудь будет рассказывать, что не боялся этих минут перед боем, не верьте ему. Это потом, в бою, страх пропадает, а перед боем – страх максимален и присущ каждому нормальному человеку.
Плотный утренний туман прорезали лучи фар, свет становился все ярче и ярче. Абрамов прицелился в первую машину – до нее было метров пятьдесят-шестьдесят. Он увидел, что рядом с водителем сидел офицер. Офицер изредка подносил ко рту сигарету, затягивался и выпускал клубы дыма из окна кабины. Виктор прицелился ему прямо в лицо.
«Где же ракета, где? – подумал Абрамов. – Почему молчит Марченко?»
