– Витя, ты еще молод и вся жизнь у тебя только начинается. Зачем я тебе, полевая жена? Ты знаешь, я много думала все это время и поняла, что ты похож на птицу в небе, а Иван, пусть и синица, но она у меня в руке. Я чувствую, что нужна ему, нужна как женщина, как жена. К тебе, кроме любви, у меня ничего нет. Я не чувствую в тебе опору. Прости меня.
– Таня, это несправедливо по отношению ко мне. Ведь я тебя люблю не меньше, а может быть, и больше, чем он.
– Ты еще мальчик, пусть и взрослый, но мальчик. Ты во мне нашел маму. В Союзе у тебя есть родная мама и там я тебе буду не нужна. Там много красивых и умных девушек и ты обязательно найдешь себе ту, которую действительно полюбишь всем сердцем. Ты – хороший человек, но Иван надежнее. Я не хочу второй раз ошибиться и поэтому прошу простить меня за то, что вселила в тебя чувство любви ко мне. Это было моей ошибкой. Прости меня еще раз. Мне пора.
Она встала и направилась к двери, где ее ожидал Марченко. Боль и обида душили Абрамова. Ему было так больно, что он не мог встать из-за стола.
Виктор взглядом проводил ее удаляющуюся фигуру, хорошо понимая, что он видит ее в последний раз.
– Прощай, Татьяна, – прошептал он.
Заметив пробегавшего старшину, Абрамов остановил его и попросил, чтобы он налил ему сто пятьдесят граммов спирта. Через две минуты перед ним стояла кружка со спиртом, котелок воды и кусок хлеба с салом. Виктор выпил спирт залпом, не почувствовав абсолютно ничего, ни горечи, ни жжения. Сделал глубокий выдох и поставил пустую кружку на стол. Отломив кусочек хлеба, он положил его в рот.
В тот миг жизнь для Абрамова потеряла всякий смысл. Он, как никогда, остро почувствовал свое одиночество. Виктор окинул взглядом стены столовой, и все мгновенно опротивело настолько, что он невольно закрыл глаза. Просидев в таком состоянии минут десять, он направился во двор.
Выкурив на улице сигарету, Виктор ушел в свою комнату, где, не раздеваясь и не расправляя койку, рухнул на нее. Этот день был явно не его. Теперь Абрамову оставалось одно – ждать «дембель», чтобы навсегда уехать отсюда и все это окончательно забыть.
***
Всю ночь Виктор не спал. Утром он и Марченко отправились в штаб к руководству. Марченко скрылся за дверью штаба, а Абрамов присел недалеко от двери, достал сигареты из кармана куртки и закурил.
– Здравствуй, Абрамов! – услышал он знакомый голос.
Виктор повернул голову и увидел майора Власова. Он бросил сигарету и приподнялся с камня.
– Рад тебя видеть, – произнес майор и по-отечески похлопал его по плечу. – Не устаю тебе удивляться. В каких передрягах ты только не побывал, а живой и невредимый. Твой командир замучил руководство КГБ в Москве, доказывая всем, что ты – герой.
Абрамов, молча, смотрел на лощеное лицо Власова, на его блестящие сапоги, на Орден Красной Звезды, сияющий малиновой эмалью на правой стороне его шерстяной гимнастерки, и с каждой минутой в его душе вскипала неподвластная ранее ему ненависть.
– Вы, товарищ майор, сомневаетесь в этом? – спросил Виктор, еле сдерживая себя. – Может быть, вы находились рядом со мной на позиции в горах, когда наши самолеты бомбили нас в Кунарском ущелье, и это не моего товарища Петровского ранило осколком нашей бомбы, а вас?
У Власова глаза полезли на лоб от дерзости этого человека. Он стал судорожно глотать воздух, не в силах произнести в ответ ни слова. Но это продолжалось недолго. Оправившись от шока, он схватил Виктора за ворот куртки и всей массой своего тела прижал к стене.
– Ты знаешь, с кем разговариваешь, щенок? – закричал он, брызгая слюной. – Да, я тебя в дорожную пыль сотру. Понял?!
Этот крик привлек внимание военнослужащих, стоявших недалеко от них. Они с интересом стали наблюдать эту стычку.
– Извини, майор, но у тебя ничего не получится, – ответил Абрамов. – Я не из тех, за кого вам вручают боевые награды.
Сначала Власов покраснел, затем побелел. Он резко отвернулся от Виктора и чуть не споткнулся о лежащий на дороге камень. Его кожаная коричневая папка вылетела из рук и упала в дорожную пыль, что вызвало оживление среди стоявших недалеко от них солдат. Они громко засмеялись, наблюдая, как майор в «зеркальных» сапогах лезет за ней. Через секунду его сапоги приобрели привычный для Афганистана цвет: они стали бархатисто-серыми. Серой стала и его новая шерстяная гимнастерка, испачканная пыльной папкой, которую он сунул себе под мышку. Власов злобно посмотрел на Абрамова и чуть ли не бегом скрылся за дверью штаба.
Из двери показался Марченко и направился к нему.
– Абрамов, что произошло? В дверях я столкнулся с твоим земляком, так он вместо приветствия обложил меня матом.
– Да ничего не произошло, командир. Просто он споткнулся и чуть не упал в солдатскую мягкую пыль, вот и психанул, наверное.
– Смотри, Абрамов, допрыгаешься ты с этим майором. Он и так тебе кислород перекрыл в отношении наград, сейчас, наверняка, что-то новое придумает.
– Да, Бог, с ним, с этим майором, – произнес Виктор, – Бог ему – судья. Что нового, командир?
