Маркел покраснел, улыбнулся смущенно.
…Три дня возили лес.
Конечно, Маськин ни о чем толком не договорился и ничего не сделал. Никаких досок для «Знамени коммунизма» не приготовили. Ребята сами должны были и валить лес и вывозить бревна на лесопилку. Работы оставалось еще много, продукты кончились, пришлось подтягивать пояса, а парни не унывали, поругивали Маськина, но весело, беззлобно.
— Он нас вдохновил, лозунг подбросил, а сам в кусты. Вот приеду, поревизирую его, покажу, где раки зимуют… — угрожал Ягур.
— Ладно уж, не ругайте его, он и так в горе великом, по дороге карту потерял. Как только не заблудился, нашел свою деревню, понять не могу, — откликнулся Маркел.
Вечером, когда вернулись с работы и выпрягли лошадей, Маркел тихо, как бы невзначай, сказал Ванюшу:
— В Чебоксары автобусы ходят, тебе бы съездить к Сухви…
— Не знаю, — уклончиво ответил Ванюш, — да и адреса она мне не дала.
Но дело было, конечно, не в адресе. Это, наверно, понял Маркел, оборвал разговор.
А Ванюшу стало горько: видно, о его семейных делах не он один думает, но и легче стало: люди его горе переживают, о нем, Ванюше, заботятся.
Подошел мужчина и передал Ванюшу, что его ждут в конторе. Ванюш пошел за ним. Молодые возчики сидели на завалинке, курили.
— Маркел, а Маркел, нравится тебе шемуршинский лес? — Ягур легонько толкнул своего друга.
— Ох, еще бы этот лес не понравился! Глазом не окинешь, шумит день и ночь, а пахнет как… Кабы я умел, стихи о нем сложил.
— А знаете вы, что он начинается от Суры, а с другого кошта даже уральский город пересекает?
— Да где мне, троечнику, знать? Плохо я учился, — сказал Ягур, пересыпая с руки на руку сосновые шишки.
— Что с ними будешь делать? — спросил Маркел.
— Домой возьму, попробую посадить. — Он сжал в кулаке шишку, снова разжал. — Слышишь, будто стонет, что ее от матери-сосны забрали. Ну ничего, не плачь, — сказал он шишке, — мы из тебя новое дерево вырастим. Что, думаете, не вырастет?
Ванюш вернулся.
— Из села телеграмма, — сказал он, — беспокоятся, что долго задержались. Надо ответить.
— Не забудь моей милой от меня привет написать, — пошутил Ягур: все знали, что милой у него еще нет.
Ванюш пошел на почту, оттуда на лесопильный комбинат, поговорить с директором. Но директора не было. В его кабинете сидел незнакомый мужчина, очень худой, с блестящими очками на длинном прямом носу.
— Не сможете отпустить хоть бы центнер овса лошадям? — спросил его Ванюш.
— Овес, говоришь? — удивился мужчина. — Надо бы пораньше обратиться, кончается рабочий день. Все домой спешат, завтра же праздник песни, со всей округи народ в Шемуршу съезжается. — Он нажал кнопку звонка. Вошла девушка в белом платье и в белых туфлях.
— Николай Николаевич, вы меня звали?
Она была похожа на русскую: нос прямой, белолицая, светловолосая, голубоглазая.
— Вот этому парню как-то помочь надо. Может быть, вместе с ним сходишь к кладовщику? — Николай Николаевич написал несколько слов на листке бумаги и протянул Ванюшу. Ванюш прочел подпись: «Заместитель директора».
— Извините за беспокойство. Большое спасибо, — поблагодарил Ванюш.
— В жизни все случается, — сказал Николай Николаевич. — Когда я с фронта возвращался, ночевал у одного старика в вашем селе. Звали его Хвадей, фамилия Кириллов. Он меня как родного сына встретил, угостил, велел истопить баню для меня. Замечательный человек. Здоров он?
— В прошлую зиму скончался. Всем селом с почестями хоронили.
— Жаль старика. — Николай Николаевич встал из-за стола и неловко покачнулся. Ванюш увидел, что он на протезах.
— У него, мне помнится, сын и дочери есть, передай им от меня привет. Скажи — от русского солдата, безногого…
— Непременно передам. — Ванюш сердечно пожал руку Николаю Николаевичу.
Вместе с девушкой они пошли по заводскому двору.
— Хороший человек ваш заместитель директора, — сказал Ванюш.
— Очень даже. Жаль, с ногами у него так… Да и другое горе ему выпало: жена под бомбежку попала в Белоруссии, сын тоже погиб.
— Да, что война наделала… Сколько людей загубила, разорила народ. Не будь войны, разве бы мы ездили на тощих лошадях да овес клянчили? — невесело сказал Ванюш.
— Теперь многие приезжают сюда на таких лошадях, даже доски не могут увезти, машину нанимают. — И прибавила равнодушно: — Да разве стоит из-за этого расстраиваться? Я знаю, сама жила в колхозе. Там часто скотина издыхает.
Ванюш удивился.
— Да ведь это очень плохо, — серьезно сказал он.
— Конечно, плохо. Потому я и ушла оттуда, чтоб глаза не видели…
И вдруг она спросила:
— Вас Ваней зовут? Вы любите песни петь?
— Да, меня в деревне зовут Ванюш. Откуда вы знаете, что я люблю песни петь?
— Вчера подслушала, как вы пели. Я ведь живу с вами по соседству.
— А, вот оно что! Точно, пели мы вчера, новую песню учили…
Они дошли до амбара — высокого, просторного. Дверь была просто заложена, не заперта, — значит, кладовщик был где-то поблизости. Девушка побежала его искать. Ванюш присел на бревно и сразу почувствовал усталость в ногах, ломоту во всем теле — лучше бы и не садиться.
