— Нет, очень жестко вам сказала, а теперь мне самой от этого нехорошо…
— А что же Еким Трофимович пишет? — прервал Салмин разговор.
— Пишет? Он душу выматывает, денег просит, надоедает.
— Не горюй, Анна, не печалься. Твоей вины ведь там нет.
— Ефрем Васильевич, я вам тогда очень плохие слова сказала: «Ни одному мужику, сказала, я теперь не поверю ни за что, все они на одну колодку…»
— Анна, я на свой счет не принял. — Салмин шагнул к ней. — Сказать, что на душе, — еще не значит другого обидеть.
Анна снова вытерла глаза, спросила:
— От кого телеграмма?
— Мешков опять просит денег.
— Много просит?
— Тысячу рублей. Сколько у нас на счету?
— Ни на счету, ни в кассе нет ни копейки. Все, что было, перевели за кирпич.
— Помню… Но ведь надо найти и послать. А где найти?
Анна не успела ответить — зазвонил телефон. Председатель взял трубку, долго слушал. Потом сказал:
— Но о чем нужно писать объяснение? Мы же сами мечемся, не знаем, где достать!
Он повесил трубку, сказал брезгливо:
— Мешков звонил в райисполком Митину, что, мол, денег не переводят и он не может закупить паклю.
— На такое он мастер. Лучше с ним не связываться. — Анна неодобрительно взглянула на телеграмму, белевшую посреди стола.
— Савка Мгди где? — спросил ее Салмин.
— На пруду возится.
— Старик экономно живет, пойду-ка к нему, посоветуюсь.
— Не ходите, я схожу.
…Подол вишневого платья взметнул легкий ветер. Волосы, собранные пучком на затылке, красиво лежали под голубым платком. Легко, как девушка, шла Анна по улице. Это на мгновение обрадовало Салмина. Но ветер, ворвавшийся в открытое окно, сорвал со стола телеграмму и погнал до самой двери, Ефрему Васильевичу пришлось закрыть окно, поднять ее с пола — и снова он погрузился в размышления, как достать денег и еще многое другое…
Тем временем Анна подошла к запруде. На той стороне реки весной наносило много илу. Сейчас он высох, потрескался. Там, где берег ниже, положе, Савка Мгди ежегодно делает запруду. И в это лето возился.
— Неужели у тебя на такую широкую запруду сил хватило, сват Савка? — удивленно спросила Анна, подойдя к старику, устанавливавшему желоб.
— Третью неделю уже здесь работаю.
— Да неужели ты один справляешься?
— Нет, не один, со старухой, конечно, да еще конюхи подмогли. Шихранов в этом году на нашу работу трудодней не выделил, все говорил, что Шургелы без воды не погибнут. Не стерпел я, вернулся домой, рассказал старухе, оба мы очень обиделись, эккей. И, насколько сил хватило, потрудились вот. — Старик задрал штанины выше колен, спустился в воду, кряхтя стал прилаживать последнее звено желоба, затем взял лопату, топор и поднялся наверх.
— Лучше бы надо сладить, да досок не нашлось: и эти принес из своего дома, для завалинки были припасены. Еще надо срубить ветлу, что растет за гумном, иначе вода корни подмоет, в пруд свалится. Э-эх, Сергей-то даже слушать не хотел, что надо запрудить. А ведь так берега обваливаются меньше. — Старик вынул свою трубку с медной головкой, набил табаком.
— Ну, спасибо вам, Мгди, ото всех, — сказала Анна и поклонилась старику в пояс.
Мгди даже растерялся:
— Что ты, что ты, дочка…
Анна сказала старику, что Салмин ждет его в правлении, и, перейдя по плотине на другой берег, пошла по улице. Дойдя до своих ворот, Мгди встал, глядел ей вслед.
— У этой и походка-то как полет птицы, и сама красавица, — проговорил он, открывая скрипучие ворота из жердей — у нас их называют ветряными, — вошел во двор. Положил свои инструменты и, предупредив старуху, поспешил в правление. «Опять заседание какое-нибудь собирают», — подумал он.
В тот вечер члены правления совещались с депутатами сельского Совета. Протокола не вели, сидели все кому как удобно. Никто никому не мешал, не придирался, никто не прятал своих мыслей.
Разговор шел о делах, которые надо было завершить до начала уборки. Бригадиры предложили не рассматривать больше заявлений с просьбой отпустить из колхоза. Ванюш рассказал о строительстве новых хлевов и коровника, о новой кормокухне.
Решили Мешкова по хозяйственным делам больше из деревни ни на шаг не отпускать. Рассмотрели заявление счетовода Никонова, все то же заявление, которое читали на собрании. Не отпустили его до сих пор, потому что другому счетоводу, человеку постороннему, надо платить деньгами или продуктами, а не трудоднями. А Никонов — член колхоза, имеет приусадебный участок, дом на колхозной земле.
— Как же это так? — спрашивала Шишкина. — При Шихранове работать мог, а теперь вдруг здоровьем сдал? Колхоз в тяжелом положении, а ты нас покинуть хочешь? Ты ведь наш, деревенский…
Никонов, хорошо зная законы, сказал, что заявление подал давным-давно, и более двух недель его никто удерживать не смеет. И прибавил тихо:
— Глаза больше не позволяют. А из колхоза не бегу. Куда пошлет бригада, туда и пойду.
Поневоле пришлось просьбу его удовлетворить, однако попросили его поработать, пока не подыщут нового счетовода. Никонов согласился работать еще не более недели, запер шкаф на ключ и направился к выходу. Сказал:
