— В такой обстановке никто работать не сможет. Совсем не доверяют, каждый копеечный документ проверяют несколько раз. — И ушел, оставив дверь открытой.
Всем его слова были неприятны, но говорить о нем не хотелось, да и дел было много.
— Ефрем Васильевич, уж очень велик план работы. Успеем ли за пять-шесть недель? — покачал головой бригадир Сайка Михаил. Он спросил еще, скоро ли вернутся люди и лошади, посланные в Бурундуки на кирпичный завод.
Салмин сказал, сколько зарабатывают колхозники, работающие на кирпичном заводе, объяснил, что бурундуковцы согласились все выработанные шургельцами трудодни включить в счет оплаты за кирпич и обещали дать еще сверх намеченного пять тысяч штук кирпичей. Люди, услышав это, облегченно вздохнули, мужики погасили цигарки, папиросы, разговор пошел тихий, спокойный.
— Товарищи, с кирпичами еще не все, — сказал Салмин. — Оказывается, в Бурундуки приезжал председатель райисполкома и уже готовые наши кирпичи приказал вывезти в райцентр. И шургельцев грузить заставил.
— Надо счет предъявить. Колхоз не дойная корова! — в сердцах воскликнул Шурбин.
— До сих пор такого не было, — заметила Шишкина. — Так и жди, когда тебе райисполком уплатит!
— Хватит, мы овса, сена сколько для их лошадей при Шихранове вывозили, — сердито сказал Сайка Михаил. — Довольно, пора бросить по старинке жить… Салмину нечего бояться, мы его сами избрали, сами же защитим.
— Будем работать во всю силу, это и будет защита. Нечего попусту слова терять.
Время уже было позднее. Бригадиры подписали наряды на завтра, собрались расходиться. Председатель предложил в дальнейшем обсуждать колхозные наряды примерно за неделю вперед.
— Верно, — поддержали его. — Зачем каждый день собираться, до первых петухов цигарками чадить.
Тут вскочил с места Ванюш:
— Послушайте-ка, сегодня я был в Кияте, смотрю — ни одной коровы пет. Спрашиваю, где? В лесу, говорят.
Ванюш рассказал, что киятовцы сразу же, как только подсохла земля, начали пасти коров в лесу. Неплохо бы и шургельцам то же сделать, только необходимо будет отработать лесному хозяйству, участвовать в посадке молодого леса.
Поразмыслив, согласились. Да и другого выхода не было: коровы без кормов отощали, удои снизились.
Салмин и Ерусланов вышли из правления последними. Край неба на востоке уже посветлел. Пропели и вторые петухи. Ветер стих. В деревне покой, тишина.
В доме Ванюша горел свет. Мать дожидалась, наверное, с горячим самоваром. Ванюш пригласил Салмина зайти, чаю попить.
— Ну, а как… жена? — нерешительно спросил Салмин.
Ванюш коротко сказал, что Сухви уехала в Чебоксары.
— Хочет поступить в музыкальное училище, говорят, будет у сестры там жить. Сумеет ли поступить — кто знает, конкурс там большой.
— В консерваторию не захотела идти, я с ней пытался поговорить, — сказал Салмин. — В музыкальное-то училище, наверное, поступит. Десятый класс отлично кончила. Голос прекрасный.
— Кто знает, начнет учиться, — угомонится, может.
Спани услышала шаги на дворе. Быстро вышла из избы, открыла ворота. Очень обрадовалась Салмину.
— Говорят, ночной гость — нежданный гость. Но Ванюш позвал, я не отказался, — улыбнулся Салмин. — Как живете?
— Ничего живем пока, Ефрем Васильевич. — Спани вдруг замолчала и потом тихо добавила: — Вдвоем с Ванюшем живем.
— Мама, Ефрем Васильевич знает же, — вмешался Ванюш.
— Горе, которым делишься с дорогим человеком, это уже полгоря, сынок. Так говорил дед твой. Чего уж там скрывать? В деревне же все судачат.
Спани скомкала подол передника, поднесла его к глазам. Потом спохватилась, сказала ласково, что самовар давно готов.
— Мы сейчас войдем, мама. И суп и чай небось остыли, подогрей-ка немножко…
— Сынок, ты, никак, забыл, я же баню истопила. Идите помойтесь, и веники новые, и дыму уж совсем не осталось. Ефрем Васильевич, и вы вместе с Ванюшем сходите…
— Горячая баня не повредит, — согласился Салмин.
Спани и Салмину дала чистую пару белья, ведь у него дома и постирать некому. В кружку налила кислого молока помыть голову. Они зажгли маленькую лампочку, разделись в предбаннике, а нижнее белье взяли с собой и повесили на горячий шест. Ванюш зачерпнул ковш воды и плеснул на раскаленные камни, камни зашипели яростно, как живые. Маленькую баню заволокло паром.
— Э-э, жару тут — всей улице баниться хватит, — проговорил Салмин. Он полез на полок, растянулся там, поднес к лицу новый дубовый веник, вкусно вдохнул: — Листья шелковые! Дай-ка ковшик воды… Пусть самый вкусный, самый легкий будет пар, пусть легче дышится, — сказал он скороговоркой.
…Усталые и тихие вернулись они в избу.
— Не помню, чтобы так долго в баньке мылся, — сказал Салмин, бреясь перед зеркалом. — Тетя Спани, большое, большое спасибо за баню. Будто рукой сняло и усталость и ломоту.
— Очень рада, что вам понравилось, спасибо на добром слове.
Спани взглянула на Ванюша. Он сидел за столом задумчивый, пил чай.
