— Удружил ты мне, Турди, нечего сказать, — срывающимся голосом заговорил король. — И я тоже хорош — доверить дело государственной, первостепенной важности шуту! Да ещё какому шуту! Как только Неммардия объявит нам войну, я засажу тебя вместе с твоей секретаршей в самое глубокое, тёмное и сырое подземелье во всём королевстве. На голодную смерть. Теперь относительно вас, барон. Пусть только Неммардия одержит над нами хоть одну военную победу — вам не поздоровится. Каждый год казна расходует огромные средства на вооружение армии и укрепление крепостей, каждый год на вашей груди, — он брезгливо подцепил пальцем один из орденов барона, — появляется очередная побрякушка. И после этого вы имеете наглость утверждать, что мы не готовы к войне?! Завтра утром я лично проведу смотр войскам столичного гарнизона. Вы слышали, барон?
— Так точно, ваше величество, — выдавил из себя военный министр.
— Вот и отлично.
Тут у короля начался нервный тик — задёргалось веко, затряслись губы. Королева Хильда заботливо взяла его за руку и взглядом велела всем выйти.
— Как прошёл приём? — поинтересовалась Дора.
— А! — ответил я, развалившись в кресле и с блаженным видом попивая пиво. — Ничего интересного. Я-то думал, что мы все выпьем на брудершафт, споём хором песню о вечной дружбе с Неммардией, а вместо этого врывается какой-то паршивый баронишка, ругается, угрожает.
— Что же теперь будет?
— Не знаю. Нас с тобой его величество обещал посадить в подземелье.
— Господи, — сказала Дора. — Да подземелье, с тех пор, как я попала к вам на службу, стало вторым моим домом.
— Ты мне тут не философствуй. Вот тебе черновик и бумага. Перепишешь текст красиво и без помарок. Нужно пятнадцать экземпляров.
— Зачем так много?
— Затем, что столько надо.
Дора принялась писать. Текст для индульгенций разбойникам я разработал сам. В каждой из них было написано, что такой-то (оставлялся пробел) является законопослушным верноподданным его величества Франка Четвёртого и имеет перед ним особые заслуги, каковой факт удостоверялся приложением королевской печати. Дора быстренько изобразила пятнадцать листов, а я прошёлся по ним поддельной болванкой с королевским гербом.
В столице с таким документом лучше было бы не светиться.
— Шеф, а когда его величество посадит нас в подземелье? — спросила Дора. — Надо хоть своих предупредить.
— Тебя так и тянет туда, — проворчал я. — Ты вот что, подруга дней моих суровых, собирайся, и чтобы уже сегодня вечером духу твоего в столице не было. Меня-то наш драгоценный король трогать побоится, а вот тебе, скорее всего, достанется на полную катушку.
— Вы издеваетесь, — сказала Дора с ожесточением. — Вам просто нравится меня изводить.
— Ты это о чём?
— О той долговой расписке на ваше имя, которая подписана мною. Как же я уеду? Проценты растут, а необходимую сумму мне ещё собрать не удалось.
Я прикрыл глаза и принялся рыться в памяти. На инструктаже координаторы говорили о Доре, да и Сергей Сергеич болтал какую-то чепуху насчёт ложных воспоминаний, кои должны будут придти ко мне от Турди. И после усиленных шкрябаний по сусекам моего мозга необходимая информация пришла.
Я вспомнил о том, что семья Доры как-то среди зимы оказалась на улице безо всяких средств к существованию. Королевский шут ссудил девушку деньгами, после чего принял её на службу. Вот откуда они были знакомы, мне вспомнить не удалось. То ли росли вместе, то ли Турди её когда-то грабил.
Подписав долговую расписку, Дора попала в рабство. Шут откровенно её домогался, однако в своих домогательствах не преуспел, вследствие чего его подчинённой приходилось терпеть придирки, издёвки и кратковременные командировки в дворцовое подземелье.
— Послушай меня…
— Нет, я не буду вас слушать! Вы хотите, чтобы я с вами переспала, тогда, возможно, долги мне простятся! Но этого не будет, слышите?!
И вдруг моя, а не Турдина память подсказала мне, где я раньше видел эти глаза, столь яростно сверкавшие в эту минуту.
— Кто позволил тебе орать? Да я тебе такое устрою! Ты у меня будешь знать по именам всех крыс во всех подземельях королевства.
— И пусть! Мне гораздо приятнее общаться с ними, чем с вами!
— Вот и пообщаешься. Присядь-ка.
— Я вполне могу слушать ваши издевательства и оскорбления стоя.
— Дело твоё. Знаешь, Дора, вчера его величество изволили звездануть меня скипетром по спине. И вот от этого мне открылось будущее.
— Чьё?
— Твоё, как ни странно. Теперь я знаю, что произойдёт с тобой в дальнейшем. Например, скоро ты поймёшь одну простую вещь: не в деньгах счастье.
— А в чём?
— Есть много более приятных… Ага, вот, — заметил я, найдя, наконец-то, в бумагах Турди долговую расписку Доры. — Видишь, это просто бумага.
— Но в ней написано…
— Да какая разница, чего там понаписали! Слушай меня, я же тебе твоё будущее предсказываю. Пройдёт лет сорок, ты станешь старой, сморщенной, впадёшь в детство и станешь ходить под себя.
— А вы останетесь вечно молодым? — хмуро спросила Дора.
— И где-то в это время у тебя родится внук.
— Вы это серьёзно?
— Сперва, конечно, дети появятся.
— Уж не от вас ли?
