Она тихо придвинулась ближе к пологу, готовая выйти наружу. Если за пределами палатки праздник начинает меняться – это её шанс понять, какой след он оставил в людях… И что за этим последует.
За пологом палатки мир жил шумным, тёплым, победным гулом – но в этом гуле уже звенела чужая, более тонкая нота. Сначала её можно было принять за обычную усталость – вечер опадает, костры оседают, люди становятся тише. Но стоило выйти на тропу между палатками, как нота обретала слова.
Пыль висела в воздухе сладковатым дымом от сожжённых трав, котлы с похлёбкой пыхтели у рядовых костров, где сидели вперемешку ополченцы, разведчики и обозники. Над всем этим – штандарты, прижимаемые ночным ветром к древкам, редкие вспышки сигнальных факелов на валу и далёкая перекличка часовых. Линь шагнула в сумрак и остановилась – слушать.
Первую искру разжёг молодой ополченец с перевязанной рукой. Он, вскакивая и жестикулируя, уверял хриплым голосом:
– Я видел! Он ударил… Всего один раз! И… Дом в щепки, а демоны – как листья в разные стороны!
– Дом? – Отозвался седой ветеран с зарубцованной на щеке шраму. – Парень, то была башня дозорная, камень в ладонь толщиной. И не “ударил”, а сплёл. Видел – воздух как стекло треснул.
Сосед, повар с закопчённым половником, вставил своё:
– А дракон… дракон не кричал, он рычал как гром. У меня даже с котла пена слетела!
В их словах не было согласия, но каждое “видел” звучало убеждённо, и от костра к костру перебегала общая картинка: не рассказ “где-то там случилось”, а пережитое “это случилось передо мной”. Вслед за картинкой – простая мысль, как оскомина:
“А если бы он ударил чуть – чуть не туда?”
Чуть дальше, у полосатых палаток полевых лекарей, шёпот был иным – не хвастливым, а прижатым к земле. Травницы спорили почти беззвучно:
– Пилюля восьмого ранга… Ты понимаешь, что это значит? Значит, он – не просто воин. Он алхимик. И не простой. А настоящий мастер! И кто-то такой должен быть под присягой… У кого?
– А если не под присягой? – И тут же приглушённый, почти виноватый взгляд в сторону штаба.
Стук черпаков, скрип пилы – и в паузах между звуками рождался новый оттенок слуха. Он умеет лечить, как Боги. Но Боги тоже иногда гневаются…
У кузнечного навеса, где угли дышали ровно, практичные люди говорили о практичном:
– Горы треснули после его удара! Горы! Ты видел шрам на хребте? – Пыхтел помощник кузнеца.
– Видел. – Кивнул старший. – Значит, дорога на перевал уже засыпана. Три каравана точно встанут. Налоги станут толще. Кому посылать счёт за его “чудеса”?
Сосед, который как раз перековывал рысаков, резко поморщился:
– А если завтра он решит “перенести” весь наш город? Ради удобства? Через прорыв пространства. А мы что – груз?
Здесь восторг уже сыпался песком сквозь пальцы расчёта. Сила – это конечно хорошо… Пока она делает твоё дело. А если нет?
Возле невысокого стяга с сургучными печатями стояли трое жрецов-даосов. Их разговор был не для простых ушей, оттого он тянулся тонко, как дым:
– Небесный Дракон являет себя, когда равновесие нарушено. – Произнёс один, пальцем чертя круг на земле. – Он не “принимает сторону”, он уравновешивает чаши.
– А если чаши – люди? – Спросил второй.
– Тогда люди должны стать тяжелее. – Тихо ответил третий и глянул туда, где полог палатки заслонял Линь.
В их словах жил не страх перед Андреем, а перед законом, который он привёл вместе с собой. Но пересказ у костров опустит тонкости, оставив сердцевину. Дракон ни чей-то. Он – только с ним.
Дальше – полоса факелов, где в полусвете, словно случайно, останавливались люди без опознавательных цветов. У одного – перо за ухом, у другой – шёлковая перевязь через локоть. Их слухам цена – золото, их шёпот – нож в спину.
– Перенос прямо с площади перед столичной резиденцией семьи Хваджон – без печати и круга… – Проговорил мужчина с сухими губами. – Это не техника какой-то школы. Это… Наследие.
– Значит, переговоры надо вести не с ним. А именно с теми, кто рядом. – Тут же ответила женщина, уводя взгляд на стену палаток лекарей. – Или рушить тех, кто рядом.
И именно через них рождался самый опасный слой новой волны. Если такой мастер не под чьим-то знаменем, его надо загнать под него или сломать знамёна вокруг.
А на обугленной “прогалине” между разрушенных домов, дети уже строили из щепок “башню” и, визжа, валили её – один, самый рослый, кричал, выгибая спину: “Я – дракон!”
– Тсс! – мать подхватила сына слишком резко, будто обжёгшись. – Не кричи так. Не сегодня.
Её тревога была не о драконах, а о людях рядом. Не произноси имя громко, мало ли кто услышит и как поймёт.
К этому часу волна слухов дошла и до стихийного штаба сил обороны. На крыльце полевого командного шатра коренастый десятник спорил с писарем:
– Скажи мне прямо, кто теперь отдаёт приказы? Князь Хун лежит, да хранит его небо, весь в ранах… – Он кивнул в сторону палатки, где стояла Линь, – а этот…
– Спаситель… – Тут же услужливо подсказал писарь.
– Да хоть и спаситель. Он уйдёт – а нам держать стены. Если он сам решает, где быть, то кто решает, что будет с нами, когда его рядом нет?
