Мисс не беспокоилась об элегантности, не гналась за модой и даже в разгар сезона частенько выходила из дома без шляпы; в отличие от прочих дам она не пыталась сберечь цвет лица и никогда не пряталась от солнца под зонтиком – напротив, к середине лета была уже дочерна загорелой, словно какая-нибудь крестьянка, включая руки, поскольку перчатки она надевала лишь зимой. Она могла годами носить одно и то же платье (ткани были отличного качества и не снашивались): для нее важно было, что платье это удобное. Поэтому, как она, будто извиняясь, объяснила бабушке, ей нечего у нас заказать, кроме постельного белья: вся одежда уже была куплена или сшита за границей. Как я уже говорила, мисс много путешествовала, причем не только по Италии: каждые два-три года она ездила в Англию, а оттуда, взяв билеты на трансатлантический лайнер, – в Америку, возвращаясь через пару месяцев. Казалось, пересечь океан для нее – все равно что выехать за город на пикник в Светлый понедельник. Возможно, именно она передала Эстер свою страсть к путешествиям.
Но вот почему мисс не остается на родине навсегда, всякий раз упрямо возвращаясь в наш город, мы понять не могли. Бабушка подозревала, что здесь не обошлось без какой-то любовной истории, хотя по роду своей деятельности мисс встречалась со многими мужчинами: аристократами, торговцами, художниками, деревенскими священниками, ремесленниками и даже бедняками, которых привлекала в качестве натурщиков для своих картин, – было непросто понять, есть ли среди них кто-то один, кому она отдавала предпочтение. Она принимала их у себя дома, нисколько не беспокоясь о присутствии какой-либо компаньонки, горничная же, будучи замужем, уходила ночевать к себе.
Мне эта горничная, Филомена, не очень нравилась, может быть, потому, что я ей завидовала: ведь каждый год с наступлением оперного сезона мисс, словно желая усугубить свою и без того скандальную репутацию, выкупала в театре целую ложу только для себя и каждый вечер шла в театр в компании горничной, причем в том же платье, в котором была весь день. Когда в первый вечер она заявилась в театр в такой компании, публика решила, что мисс боится темноты и взяла с собой служанку, чтобы та сопровождала ее по дороге домой, а пока оставит ее дожидаться внизу, в гардеробной. Но через несколько минут Филомена, по-прежнему одетая как простолюдинка, объявилась рядом с ней в ложе, уселась на обитый бархатом стул, небрежно облокотилась на парапет и принялась разглядывать зал в бинокль. Ни у кого не хватило смелости сказать мисс, что ее поведение грубо и оскорбительно, как, впрочем, и ее повседневная одежда, в которой она обычно работала, ведь в театр необходимо одеваться элегантно. Ну, а если уж горничная так любит музыку, хозяйка вполне могла бы купить ей билет на галерку. Никто из представителей высшего сословия не зашел в эту ложу – ни мужчины, ни женщины – даже из любопытства во время антракта. «Ох уж эти американцы! Дикари, право слово», – прокомментировал кто-то на выходе из театра, не понижая голоса. Может, мисс Лили Роуз это и слышала, да только не придала значения. Что же касается Филомены, не думаю, что ее сильно интересовала музыка, но эти «набеги» в мир синьоров давали ей повод пораспускать хвост перед другими служанками. Женщиной она была весьма амбициозной, любила роскошь и воспринимала ту свободу, то доверие, которыми награждала ее хозяйка-американка и которых никогда не позволила бы ни одна дама из хорошей семьи, как само собой разумеющееся.
После смерти бабушки заботу о белье мисс взяла на себя я: носила его к прачке, а потом к своей подруге-гладильщице, штопала, если надо, и пришивала к лифам и блузкам оторвавшиеся пуговицы. Американка платила мне за эти несколько часов в неделю в три-четыре раза больше, чем городские синьоры дали бы за два дня штопки с утра до ночи. Послушать Филомену, мисс просто не знала цену деньгам: ей самой, работавшей ежедневно на полную ставку, тоже выплачивались совершенно невероятные суммы.
Однажды, снимая с кровати простыни (что, в принципе, считалось работой Филомены, но та была равнодушна к гигиене и могла не менять белье по паре месяцев), я обнаружила, что матрас слегка порвался по краю и из прорехи торчит клок шерсти. Стоило, наверное, позвать обойщика, но я решила, что зашить расползшийся шов могу и сама, настолько маленькой была прореха, поэтому через неделю принесла с собой запасной несессер, где бабушка при жизни хранила иголки самых странных форм и размеров, а также нитки, которыми пользовались нечасто, но которые тем не менее могли однажды пригодиться. Поскольку день был жаркий, я не стала надевать жакет – только блузку, да и у той закатала до локтей рукава.
