– Какое счастье, что я успел заметить на станции, как вы выглянули в окно! Я и представить себе не мог, что вы можете оказаться в этом поезде. Из П. едете? И конечно, были на пляже – вон как загорели! А эта девочка – ваша племянница?
Я была благодарна ему за то, что он не спросил: «Это ваша дочь?» Ассунтина была такая маленькая и хрупкая, что не выглядела на свой возраст. Гвидо, конечно, понимал, что я могла родить и в шестнадцать – и была бы далеко не первой. О том, что именно ради него я до сих пор хранила сердце и тело нетронутыми, никто, кроме меня, знать не мог. А уж я бы точно ни за что не призналась.
– Нет, дочь одной подруги. – О том, как сам он оказался в поезде и почему не остался в первом классе, я расспрашивать не стала: не было нужды.
– C дядей случился удар, – поспешно объяснил Гвидо, – и бабушка прислала мне телеграмму с просьбой приехать. Она ужасно напугана, но, надеюсь, дело не слишком серьезное. Бедные одинокие старики! У них ведь никого, кроме меня, нет.
– Как жаль! Надеюсь, ваш дядя поправится. – Я по-прежнему не догадывалась, кем были эти бабушка и дядя, в глубине души теша себя иллюзией, что они окажутся мелкими буржуа, торговцами или конторскими служащими, которые шли на бесчисленные жертвы, лишь бы оплачивать юному синьорино учебу и одевать его так, чтобы не опозорить перед товарищами побогаче.
– Можно мне провести остаток поездки с вами? – робко поинтересовался синьорино Гвидо.
– Об этом лучше спросить начальника поезда, – сухо ответила я. – Но мне кажется, что в первом классе вам было бы гораздо удобнее.
– Там я лишен удовольствия находиться в вашем обществе.
Что тут скажешь? «Мне ваше общество столь же приятно» или «Доставьте же удовольствие и мне, уйдите»? Я промолчала, но сердце мое разрывалось между радостью, которую доставила мне эта нежданная встреча, и недоверием. Чего он хочет? Почему искал меня? Понадеялся, что больше в купе никого не окажется, и решил этим воспользоваться? Заманить в ловушку? Хорошо еще, Ассунтина рядом.
Нисколько не смущенный моим молчанием, Гвидо непринужденно откинулся на спинку сиденья и продолжил рассказ:
– Лекции, к счастью, закончились в прошлом месяце. До последнего экзамена у меня еще дней десять, а через четыре месяца уже и диплом. Я как раз дописываю последние главы, нужно сосредоточиться, а у бабушки вечно то одно, то другое. В общем, если пойму, что дядя не так плох, как она пишет, и что за ним обеспечен уход, постараюсь с послезавтрашнего дня хотя бы на несколько часов выбираться поработать в читальном зале библиотеки. С девяти до двенадцати. Не зайдете ко мне? Знаете, где это? Вход бесплатный. Мы могли бы спуститься во внутренний двор и там спокойно поговорить.
– А нам есть что сказать друг другу?
– Ну же, не будьте такой! Почему вы мне не доверяете? Разве я хоть раз отнесся к вам без должного уважения?
Насколько я знала, внутренний двор библиотеки был местом не слишком уединенным, через него постоянно сновали люди. Если Гвидо хотел заманить меня в ловушку, то выбрал бы для встречи другое место. Но ведь нас же увидят! Студент и простая швея – неужели он не станет меня стыдиться? Его бабушке, его семье, разумеется, немедленно обо всем доложат… От этих мыслей у меня голова пошла кру́гом.
– Так что? Придете? – переспросил он, протянув руку, чтобы коснуться моей.
Я ее не отдернула. Несмотря на то что стыдилась своей грубой, поцарапанной иглой и обожженной утюгом кожи. Я взглянула на Ассунтину: глаза ее были закрыты, хотя, уверена, она давно проснулась и все слышала.
– Я эти долгие месяцы ни о ком, кроме вас, и подумать не мог! А вы? Вы хотя бы иногда обо мне вспоминали? – продолжал Гвидо (да простит меня читатель, если мало-помалу я даже в мыслях начала называть его «Гвидо», забыв или попросту не желая более признавать дистанцию, которую предполагало обращение «синьорино»). Я не знала, что ответить: губы дрожали, не хватало только расплакаться. – Пожалуйста, прошу вас! Приходите! Послезавтра утром. В субботу вы ведь будете посвободнее, правда? Или, если не сможете, приходите в понедельник, в любое время, когда захотите! Я буду ждать вас каждый день, каждую минуту!
Обещать я ничего не стала. Но и руки́, которую он сжимал все крепче и крепче, не отнимала. Мы молчали, а поезд мчался сквозь ночь. Как долго? Я совсем потеряла счет времени и не могла ни о чем думать – лишь отчаянно пыталась сдержать слезы, которые жгли мне глаза.
Наконец вдали показались огни Л. – мы подъезжали. Я вздрогнула, вскочила, потом разбудила Ассунтину и, плотно закутав в шаль, которую завязала на спине, дважды обернула ей голову красным шарфом. Она покорно, не говоря ни слова, позволила мне себя одеть, но все это время не сводила с Гвидо вопросительного взгляда.
– Ей нельзя мерзнуть. Не успела выздороветь после тяжелейшей пневмонии – и на́ тебе, решила ночью в море окунуться, – объяснила я и вдруг поняла, что с самого отъезда из П. не произнесла другой законченной фразы.
