Так и началось наше путешествие. В окнах по обе стороны вагона расстилались поля: редкие деревья, пасущиеся коровы, странной формы гранитные скалы, ослы, груженные корзинами и переметными сумками, грядки артишоков и арбузов, работающие крестьяне. Моя маленькая попутчица, прижавшись носом к стеклу, глядела во все глаза. Для нее, городской девчонки, родившейся и выросшей в узких переулках, в новинку была каждая деталь – но особенно это бескрайнее небо, эти белые облака, тоже летящие вперед, но гораздо выше нас, эти хрипло каркающие птицы, этот яркий свет и согнувшиеся под порывами ветра кусты можжевельника. В отличие от нее, я время от времени выбиралась из города, чтобы навестить одну бабушкину знакомую, которая жила в деревне, а после – синьорин Провера, но еще никогда не забиралась так далеко и всякий раз делала это пешком или в запряженной ослом телеге. На сей же раз все было иначе – хотя бы из-за скорости, из-за деревьев, казалось, бегущих нам навстречу, и настолько быстро меняющегося пейзажа, что я не могла даже как следует ничего рассмотреть: только заметишь упряжку с волами или куст боярышника, как их уже и след простыл. Но я была рада, что последовала порыву: эти деньги не были потрачены впустую. Синьорина Эстер оказалась права: путешествия и впрямь расширяют кругозор.
Поезд остановился в Г. Если судить по виду из окон, город мало чем отличался от нашего: то, что он был несколько больше, вероятно, можно было осознать, прогулявшись по его улицам или вовсе только пройдя их из конца в конец. Но мы не стали спускаться даже на перрон: поезд стоял здесь всего десять минут, в течение которых из нашего купе никто не вышел. Не появилось и новых путешественников. Я выглянула в окно – было любопытно узнать, не сюда ли направляется Филомена, – но ее не увидела. Густые клубы пара – Ассунтина всякий раз смотрела на них как на настоящее чудо, – и локомотив продолжил путь. Через пару минут мы уже снова мчались через поля.
Несколько часов спустя показалось море – пока лишь тонкая синяя полоска на горизонте. Я узнала его, поскольку не раз с восхищением разглядывала картины в доме синьорины Эстер, мисс и других дам, к которым ходила работать, а также иллюстрации и фотографии в журналах. Интересно, вблизи оно и впрямь такое же синее? Катят ли по нему волны с белой пеной на гребнях, как изображают на картинах с морскими сражениями? Есть ли там песчаные пляжи с ракушками? Их, ракушки, я обещала показать Ассунтине: сказала, что она может набрать столько, сколько захочет, а после привезти домой. Наши соседи по купе, похоже, привыкли к величественному зрелищу, они почти не выглядывали наружу и боролись со скукой, заводя разговоры с попутчиками. На их вопросы я отвечала односложно, чтобы исключить всякую фамильярность. Теперь наличие компаньонки меня только радовало: присутствие Ассунтины защищало меня от докучливой болтовни, даже когда она, поглощенная видом из окна, делала вид, будто совсем меня не знает, и притворялась глухонемой. А когда какая-то женщина спросила, не дочь ли она мне, и я, чтобы не вдаваться в объяснения, ответила «да», Ассунтина не отреагировала даже понимающей улыбкой.
Не улыбнулась она, и когда на одном из поворотов море наконец оказалось вдруг совсем рядом: огромное, скорее зеленое, чем синее, поблескивающее в солнечных лучах. Я и представить не могла, что оно может быть таким – живым, словно спина огромного спящего животного, поскольку ветра не было и водная гладь трепетала лишь мелкой рябью. А Ассунтина, не оборачиваясь, только пробурчала вполголоса: «Рыбок не видно…» Однако сидевшая рядом со мной женщина все-таки услышала и рассмеялась. «Отсюда и не разглядишь. Зато на лодке отплывай подальше и смотри не хочу. А то ныряй и бери голыми руками сколько душе угодно. Ты плавать-то умеешь, малышка?»
Ассунтина не ответила, лишь вопросительно подняла на меня глаза с два блюдца величиной. Лодка? Плавать? Нырять? Об этом мы не говорили, а море хотели только увидеть. Поняв, что она смущена, испугана и поражена одновременно, хоть и пытается не подавать виду, я усадила ее на колени и, почувствовав, какая она крошечная и тощая под несколькими слоями шерсти, под платьем и шалью, подумала, что ветер на пляже вполне мог вырвать ее из моих рук и унести прочь.
«Не волнуйся, сейчас еще слишком холодно, чтобы купаться», – успокоила я ее и, достав из корзины сверток с перекусом, жестом предложила ей достать свой.
Доехали мы уже после полудня. Выйдя из поезда, я из любопытства поискала взглядом Филомену и увидела, как они с мужем идут к экипажам, готовым отвезти путешественников в порт. Итак, она собиралась сесть на корабль и уплыть, возможно, за границу. Впрочем, даже останься она там навсегда, я бы скучать не стала, очень уж мне не понравилось ее поведение во время расследования и те лживые измышления, что она рассказывала о мисс. А главное, чего ради? Чтобы добавить себе значимости в глазах комиссара?
