Фланелевая ночная сорочка, которую я ушила после куда более упитанной Клары, валялась на песке. Обуви поблизости видно не было: похоже, малолетняя дуреха вышла босиком и теперь, веером рассыпав волосы по плечам, плескалась на мелководье. В черноте моря гасли последние звезды. Чтобы не намочить шаль, я сбросила ее на песок, подоткнула юбку и, взбешенной фурией вбежав в воду, доходившую мне до колен, ухватила Ассунтину за волосы.
– Ты что это придумала? Помереть хочешь? – кричала я и трясла ее. – Помереть хочешь, чума тебе на голову?!
Было холодно, ее мокрые ручонки выскальзывали из моих, но я чувствовала, что она уже покрылась гусиной кожей. Я вытащила негодницу на берег и мигом завернула в шаль.
– Я только хотела узнать, правда ли можно наловить рыбы голыми руками…
От хорошей затрещины ее спасло лишь то, что у меня руки были заняты. Я отнесла ее в комнату, швырнула на кровать; шаль промокла насквозь, и растирать Ассунтину пришлось простынями. Она молчала. Больше всего меня беспокоили ее мокрые волосы. К счастью, монашки уже пошли в часовню к заутрене, а сестра-стряпуха развела в кухонной печи огонь. Она впустила нас и, усадив у приоткрытой заслонки, обернула Ассунтинину голову теплым полотенцем, а после напоила дрожащую девчонку горячим молоком.
– Не она первая, – сказала она мне вполголоса, чтобы немного успокоить, и, протянув мне стакан молока, сурово обернулась к Ассунтине: – Хорошеньких же дел ты натворила! Твое счастье, что уезжаешь, не то живо отправилась бы на недельку в карцер, на хлеб и воду. И что, спрашивается, такого замечательного ты увидала в этой черноте?
– Ничего, – угрюмо ответила Ассунтина. – Не было там рыбок. Ни одной, даже самой завалящей.
– Ну еще бы! – всплеснула руками стряпуха. – Они небось спят еще, в такой-то час.
Служба закончилась, к нам присоединились остальные монашки, и настоятельница вызвалась сама осмотреть ребенка.
– Девочка согрелась, ни жара, ни озноба, ни кашля нет, – заверила она меня. – Будем надеяться, ты вовремя ее вытащила из воды. Но ты права, лучше ее увезти: я бы не хотела брать на себя такую ответственность.
Ассунтину уложили в постель, накрыв целой горой одеял и сунув в ноги пару бутылей с горячей водой. У кровати зажгли жаровню, простоявшую там до самого нашего отъезда. Обед несносной девчонке тоже подали в постель, и одна из сестер кормила ее с ложечки. Каждые два часа приносили градусник – впрочем, температура не поднималась. Но я так разозлилась, что больше с Ассунтиной не заговаривала, и она в ответ тоже надулась. Единственное, что она мне сказала, когда я подошла потрогать ей лоб: «Не хочу тебя видеть. К маме хочу».
Когда пришла пора ехать, она, не проронив ни слова, встала, оделась, сложила свой узелок и так же молча потащилась за мной на станцию, а в поезде села как можно дальше, облокотилась о деревянную спинку сиденья и притворилась спящей. В купе мы были одни. Я с тревогой прислушивалась к ее дыханию, но по прошествии нескольких минут, поняв, что оно ровное, без кашля и хрипов, понемногу успокоилась. Вот только любоваться пейзажами за окном уже не хотелось.
К тому времени, как мы приехали в Г., почти стемнело. Однако на вокзале горели фонари, и я, приоткрыв окно, выглянула наружу. В этот раз людей на перроне было куда больше: перекрикивались носильщики с чемоданами, путешественники самого разного достатка приветствовали друзей и родственников, продавцы густо посыпанных сахаром горячих пончиков наперебой расхваливали свой товар. В дорогу монашки дали нам хлеба с сыром и бутыль молока с медом для Ассунтины, но я решила, что вполне могу купить ей пончик, чтобы помириться, и даже высунулась из окна позвать продавца, однако было уже поздно – поезд снова тронулся. Тогда-то мне и показалось, что я увидела – мельком, как раз в тот момент, когда он одним прыжком вскочил на подножку вагона первого класса, – молодого человека в пальто из верблюжьей шерсти, как две капли воды похожего на синьорино Гвидо. Но, разумеется, это был не он. Что бы ему делать в Г.? Разве он не в Турине?
Я закрыла окно, села. Сердце колотилось, словно бешеное, меня трясло, пришлось даже закутаться в шаль, чтобы успокоиться. А вдруг это все-таки был Гвидо? Нигде еще разделявшее нас расстояние не было столь очевидным, как в поезде. Первый класс – и третий: дальше, чем от Земли до Луны. Об этом нельзя забывать. Никогда. Никогда. Никогда.
Когда сердце немного замедлило бег, я снова взглянула на Ассунтину: она так и сидела с закрытыми глазами – может, в самом деле спала. А вместе с ней, убаюканная размеренным ходом поезда, сама того не заметив, уснула и я.
Через некоторое время – уж и не знаю, какое именно, – меня разбудил ласковый и, как оказалось, вовсе не незнакомый голос: «Вам удобно, синьорина? Могу я что-нибудь вам предложить?» Я увидела руку, протягивающую мне дорожную подушку из тех, что выдают пассажирам первого класса, и подняла глаза: напротив меня, рядом с Ассунтиной, сидел синьорино Гвидо.
