Когда я вернулась домой, Ассунтина уже пришла из школы. Она сразу поняла, что я как-то неуловимо изменилась, что душа моя и все мое существо стали иными. Я старалась этого не показывать, но мне казалось, будто я попала в другой мир и бродила между небом и землей, ничего не замечая, словно во сне или глупом романе. Случившееся утром между мной и Гвидо казалось лишь обманом чувств, плодом моих фантазий, ведь правдой это быть не могло. Но кольцо, которое он мне дал, было реальным, настоящим, и стоило лишь поднести руку к груди, чтобы его коснуться. Гвидо надел это кольцо мне на палец за столиком в кафе: ему хотелось, чтобы я носила его на левой руке и могла показать любому как доказательство, как тонкий мост над разделявшей нас пропастью. Золотое, с двумя небольшими камешками, сапфиром и бриллиантом, оно досталось ему от матери: ее подарок на конфирмацию, девчоночье украшение, ценное для него больше воспоминаниями, чем стоимостью, которая, однако, казалась мне, привыкшей едва сводить концы с концами, огромной. Сказать по правде, я испугалась, поскольку не готова была вот так открыто бросить вызов всему городу и его неписаным правилам. Причем бросить в одиночку, вдали от Гвидо. «Надену кольцо на палец, когда вы вернетесь из Турина, – пообещала я. – А до тех пор буду держать у самого сердца», – и повесила на тонкую золотую цепочку, еще бабушкину, которую, не снимая, носила на шее. Там, под сорочкой, скрытое от любопытных взглядов, оно будет в безопасности.
Наверное, заметь Ассунтина кольцо, она бы поняла, что моя внезапная эйфория вызвана вовсе не исполнением ее самого заветного желания: уж очень ей хотелось верить, что я ходила в больницу.
– Мама выздоровела! – воскликнула она, просияв. – Когда она вернется?
– Придется еще немного подождать. Имей терпение, – солгала я и, представив свою радость, свою надежду на фоне ожидавшей ее мрачной бездны, ощутила укол совести.
Ближе к вечеру я снова увиделась с Гвидо. Мы с ним гуляли по платановой аллее; день был будним, а потому не слишком людным: одни только няни, мальчишки в матросских костюмчиках, гоняющие на самокатах, да нарядные девушки, играющие в серсо. Мы долго разговаривали. Я прекрасно помню все, что мы друг другу говорили, но предпочту сохранить эту тайну в своем сердце. Скажу только, что он не раз нежно поглаживал мои волосы и что, с одной стороны, робость моя постепенно отступала, с другой же – я все глубже осознавала собственное невежество, которое неуклюже пыталась скрыть. Но тем сильнее крепла во мне решимость стать лучше, учиться, заполнить зияющие лакуны. Я очень хотела, чтобы ему ни при каких обстоятельствах не пришлось меня стыдиться.
Вечером Гвидо повел меня ужинать в небольшую тратторию за городскими воротами. Я еще ни разу в жизни не обедала и не ужинала на́ людях. Домой я вернулась поздно, сожалея о том, что Ассунтине снова пришлось трапезничать в одиночку. И, чтобы немного загладить вину, показала ей кольцо на бабушкиной цепочке.
– А кто тебе его подарил?
– Один человек, который очень меня любит.
– А что на палец не надела?
– Боюсь, украдут.
– А оно дорогое? – Правда, Ассунтина вряд ли смогла бы отличить бриллиант и сапфир от цветных стекляшек, которые видела на пальцах и шеях торговок из нашего квартала. – Если его в ломбард снести, сколько дадут?
– Я никогда не отнесу его в ломбард.
– Ты любишь этого человека больше меня?
– Да что ты такое говоришь, глупышка! Это совсем другое дело.
Ассунтина вздохнула: я не думала, что она настолько сентиментальна. Потом ей захотелось примерить кольцо, которое, разумеется, оказалось велико, затем она решила, что не станет мне его возвращать. Мы в шутку немного поборолись, и в какой-то момент тонкая цепочка все-таки оборвалась. Малышку я ругать не стала: сама виновата, не нужно было дразнить ее кольцом. По правде сказать, я решила, что мне еще повезло: порвись цепочка где-нибудь по дороге, кольцо могло незаметно выпасть, и я бы навсегда его лишилась. Лучше повесить на прочный шнурок – жаль, в тот момент в доме ничего подходящего не нашлось. В общем, когда Ассунтина заснула, я влезла на стул и, поцеловав кольцо, положила его в шкатулку желаний.
Назавтра я встала очень рано и, вымыв лестницу, отправилась на вокзал, чтобы попрощаться с Гвидо. Кольцо осталось в шкатулке: я решила, что разумнее не носить его с собой, пока не найду достаточно прочного шнурка. Но Гвидо я ничего не сказала, только проводила до вагона первого класса. Его присутствие придавало мне уверенности, непринужденности, о которых я прежде и мечтать не могла. Люди глазели на нас: должно быть, несмотря на то что я снова надела свое лучшее платье, принимали меня за горничную, сопровождающую багаж хозяина. Впрочем, некоторые из них нас все-таки узнавали и, когда Гвидо гладил меня по щеке, касался моих волос, обнимал, целовал или утирал слезы, громко отпускали язвительные комментарии, не скрывая удивления.
– Наверняка доложат обо всем вашей бабушке, – заметила я.
– Ну и пусть. Она все равно рано или поздно узнает. Придется ей смириться.
